Книга Запретная. Искушение, страница 13 – Кэти Андрес

— Сам поумней, а то так и останешься горой мышц.

Я шагнул к ней и легко, по-дружески обнял за плечи.

Она была маленькой, хрупкой, но теперь это не вызывало во мне священного трепета или страха что-то сломать. Просто сестра друга. Родной человечек.

— Скучать буду, — честно сказал я. — Без твоих подколов жизнь будет пресной.

— Я тебе в мессенджере писать буду, — пообещала она, уткнувшись носом мне в куртку. — Каждый день. Буду скидывать мемы про тупых качков.

— Договорились.

Я отстранился, взъерошил ей волосы, превращая прическу в гнездо.

— Эй! — возмутилась она, пытаясь пригладить вихры.

— Всё, мне пора.

Я подхватил спортивную сумку, еще раз махнул им рукой и уверенно зашагал к зоне таможенного контроля.

Впереди был год в Америке. Новые залы, новые бои, новая жизнь. Я улетал с легким сердцем. Я знал, что здесь, в Москве, у меня остается надежный тыл — лучший друг и его мелкая сестренка, которая обязательно будет ждать меня с победой.

Я прошел через турникет и не оглянулся.

(Настоящее время. Три года спустя)

Кира.

— Кира, ты меня вообще слышишь? — голос Аркадия Борисовича, моего кардиолога, прозвучал как сквозь вату.

Он сидел за своим огромным столом, заваленным кардиограммами, и смотрел на меня поверх очков так, словно собирался объявить о конце света.

Я сидела на кушетке, болтая ногами в новых босоножках на шпильке. В свои девятнадцать я выглядела как модель с обложки глянца: идеальная укладка, легкий макияж, уверенный взгляд. Никто бы не подумал, что внутри этой красивой обертки тикает механизм, готовый взорваться в любую секунду.

— Слышу, Аркадий Борисович, — я улыбнулась ему самой лучезарной улыбкой. — Вы говорите, что мое сердце похоже на старый «Запорожец», который пытается ехать со скоростью «Феррари». И что мотор скоро закипит.

Врач тяжело вздохнул и снял очки.

— Я говорю, что консервативное лечение больше не работает. Фракция выброса падает. Клапан не держит. Мы тянули время три года, Кира, но резинка вот-вот лопнет.

Он сделал паузу, словно давая мне осознать тяжесть момента.

— Нужна операция. Протезирование клапана. И тянуть нельзя. Месяц, максимум два. Иначе…

— Иначе я просто выключусь, как перегоревшая лампочка? — закончила я за него.

— Иначе мы можем не успеть довезти тебя до реанимации.

В кабинете повисла тишина. Гулкая, пахнущая спиртом и страхом.

Но мне не было страшно.

Вместо ужаса я почувствовала… облегчение. Дикое, пьянящее облегчение.

Наконец-то.

Три года я жила как в аквариуме. «Кирочке нельзя бегать», «Кирочке нельзя волноваться», «Кирочке нельзя влюбляться». Я была красивой мебелью, которую переставляли с места на место, сдувая пылинки. Я устала быть хрустальной вазой. Я хотела быть живой.

— Отлично! — я спрыгнула с кушетки, поправляя юбку. — Когда режем? Завтра? Я готова хоть сейчас.

Аркадий Борисович поперхнулся воздухом.

— Кира, это открытая операция на сердце. Риски…

— Риски есть даже когда я перехожу дорогу, — перебила я его. — Доктор, вы не понимаете. Я ждала этого три года. Я хочу починить этот чертов мотор и начать жить. По-настоящему.

Я подошла к окну. За стеклом шумела Москва. Люди бежали по своим делам, влюблялись, ссорились, целовались под дождем. А я смотрела на них через стекло своего диагноза.

— Знаете, что я сделаю первым делом, когда выйду из больницы? — спросила я, не оборачиваясь.