Книга Спайдер и Сторми, страница 41 – Келси Кингсли

Я выбросил этот рисунок по пути на своё место и редко позволял себе снова рисовать, как бы мне это ни нравилось в детстве.

Но особенность сильных травм и горя в том, что всё, что происходило раньше, казалось больше неважным. И эти ужасные, поглощающие душу эмоции заставляли человека чувствовать себя как кипящий котёл, полный и готовый выплеснуться, и именно это и произошло вскоре после смерти моих родителей.

Мне было пятнадцать лет, и я был переполнен невообразимой болью, отчаянно нуждаясь в освобождении, которого ничто другое не могло дать. Поэтому в дождливую ночь, через несколько месяцев после того, как я в последний раз разговаривал с мамой и папой, в порыве слёз, соплей и рыданий, я схватил чёрный перманентный маркер со своего стола и нацарапал на обратной стороне белой двери своей спальни именно то, что я чувствовал внутри.

Люк услышал мой крик из конца коридора — я был уверен, что он как раз трахал Мелани, поскольку это было всё, чем он, казалось, занимался в те дни — и постучал, спрашивая, всё ли со мной в порядке. Конечно, со мной было не всё в порядке — ни с одним из нас — но, когда я впустил Люка, то ожидал, что он наорёт на меня, увидев испорченную дверь. Малыши не должны рисовать на стенах, не говоря уже о подростках, и я снова нарушил правила.

Но вместо того чтобы разозлиться, он молчал. Люк уставился на эту дверь, уперев руки в бока, его глаза расширились, а рот приоткрылся, прежде чем он, затаив дыхание, произнёс только одно слово: «Охренеть».

Я ничего не ответил, не зная, как воспринять его односложный ответ Люк произнёс это так, как говорят, когда чем-то впечатлены, и я пытался понять почему. Я отступил и уставился на граффити — чёрно-белый набросок длинноногого паука, попавшего в дикую и хаотичную бурю. Промокший до нитки, окружённый зигзагами молний, паук выглядел так, словно был охвачен опустошающим ужасом — и я точно знал, что он чувствовал. Но я всё ещё не мог понять, чем Люк был так поражён. Однако, когда первоначальный шок прошёл, Люк сказал Мелани, что скоро вернётся, и повёл меня купить набор маркеров «Шарпи» и несколько дешёвых альбомов для набросков. Затем, выходя из магазина, Люк сказал мне начинать рисовать и никогда не останавливаться.

— Но я не умею рисовать, — сказал я, глядя на пакет из местного магазина для творчества.

Люк фыркнул, качая головой за рулём своего грузовика:

— Нет, Чарли, ты не просто хорош в этом. Ты чертовски талантлив, и это то, за что стоит держаться. Чёрт, я бы хотел иметь что-то подобное. Я ни в чём не хорош, кроме как в том, чтобы всё портить.

Комплимент пробудил что-то внутри меня, и глаза наполнились неожиданными слезами. Но эти слёзы были не такими, как те, что я проливал, разрушая дверь своей спальни. Они были вызваны чувством, которое не было ни гневом, ни горем, ни одиночеством.

Впервые за несколько месяцев я действительно чувствовал себя хорошо.

Может быть, даже счастливым… если я вообще помнил, что такое счастье.

Итак, я сделал именно то, что сказал Люк. Я не прекращал рисовать, и два года спустя я сидел на своей кровати, заполняя страницу своего альбома портретом матери с чёрными глазами. Призрачная фигура смотрела со страницы с печалью, написанной в непролитых слезах.

Мне нравилось верить, что мама скучала по мне так же сильно, как я по ней.