Книга Пока не высохнет земля, страница 174 – Фернандо Х. Муньес

Этот путь дался ему нелегко, ведь, принимая независимость Ирии, он признавал, что все женщины так же свободны, как и она, а это шло вразрез с его воспитанием: жена, если говорить без обиняков, считалась частной собственностью мужа. После годовой борьбы с собственными предрассудками Андре понял, что его ревность принадлежала не ему, ее навязало ему общество: он думал, что ему полагается ревновать Ирию по той лишь причине, что он мужчина. И тогда вдруг он осознал, какими жесткими рамками ограничены женщины вокруг него, и увидел в Ирии саму революцию.

Чувствуя, как под его губами бьется ее сердце, как она по-животному льнет к его бедрам, Андре не мог поверить в свое счастье. По какой-то неведомой причине она любила его – его, его одного, – и он надеялся, что ее любовь никогда не угаснет. Он сделает все, что потребуется, подольет страсти в ее огонь, будет боготворить ее всей душой, лишь бы пламя ее любви горело всегда. Теперь ревность казалась ему нелепой. Такая нетерпимость в их просвещенный век свидетельствовала лишь о болезненном желании мужчин всецело обладать тем, что они почитали своим. Но никто не может никому принадлежать, и тем более она, независимая Ирия.

Он целовал ее, крепко держа в своих руках, и она содрогнулась под ним, сгорая в том же пламени, жадно прижимаясь губами к его губам, все энергичнее привлекая его к себе. Он шептал, что любит ее больше всего на свете, что его жизнь без нее не имеет смысла: он был бы только пустой оболочкой, странником в бурю, слепым мореходом, сметенным безжалостной волной. Обнимая ее, Андре чувствовал, что рядом с ней сам становится сильнее и лучше, его море превращается в океан, сама жизнь обретает новые краски. Они были прикованы друг к другу глазами, как прикованы друг к другу их души. В пылу обжигающего дыхания, шепота и красноречивого молчания он все больше и больше распалялся такой страстью, какой не испытывал ни с одной женщиной, а она, ненасытная в своем желании, повалила его на простыни, чтобы сильфидой качаться на его волнах, и позволила себе наконец облачить свои чувства в самые смелые слова и формы. Андре сдался на волю той силы, что повелевала его морями, слушая, как их тела соединяются в танце и как Ирия, вручая ему свое сердце и сердце самой их земли, повторяет: «Мой король, мой король, мой король».

Так, отринув все предрассудки, разрываясь от переполняющей их любви и шквала воспоминаний, они достигли экстаза. Андре поцеловал ее в шею, потянулся к губам, и она непроизвольно рассмеялась от счастья. Ему пришлось зажать ей рот, чтобы она не перебудила слуг. Тогда она рухнула ему на грудь и сказала, что любит, сжимая его в объятиях. Андре прикрыл глаза и подумал, что он самый счастливый человек на земле, а рядом с ним – его величайшее сокровище.

Он проснулся, когда утро было уже в разгаре. Там, где недавно лежала Ирия, была лишь пустая постель. Она еще хранила ее тепло и аромат лаванды. Андре оглядел спальню: она почти идеально повторяла его покои до пожара. Прошло меньше суток, и его комната, его убежище, куда он наконец вернулся, вызывала у него странные, смешанные чувства. С одной стороны, он был счастлив, что снова ступал по коридорам восстановленного имения; с другой, все казалось ему подделкой, включая собственную спальню. Бюро слишком новое, дуб, прежде оглаживавший ветками окно, теперь стоял в отдалении, картины совсем другие, у чугунной кровати и туалетного столика нет истории, они были ему чужими.