Книга Пока не высохнет земля, страница 173 – Фернандо Х. Муньес

— Я так понимаю, мы больше не увидимся. – Он схватил Матильду за руку, желая задержать ее хоть ненадолго, и она с трудом оторвала от него исполненный грусти взгляд, но вдруг шагнула к нему и порывисто поцеловала в последний раз, прежде чем отдаться во власть печали.

— Прощайте, любимый учитель, – произнесла она и ушла, не оглядываясь назад. – Если я останусь, то не выдержу.

Матильда удалялась, опустошенная, и душа ее рвалась на части от боли, разбивавшей ей сердце. Она бежала до самого выхода из консерватории, пытаясь сдержать слезы, грозящие вот-вот пролиться водопадом. Забравшись в экипаж, она прижала руку к губам, силясь подавить рыдания, и выместила всю свою досаду и ярость, впившись в пальцы зубами. По дороге в свое одинокое жилище она чувствовала себя так, словно ехала на кладбище. Она казалась себе живым мертвецом, скитающимся без цели и ведомым одной лишь тоской по лучшим временам; выйдя из экипажа, она собрала в кулак всю смелость, что еще имелась в ее сердце. С напускной бодростью она зашла в дом, где ее встретил дворецкий с посеревшим лицом, встревоженный какой-то мрачной вестью.

— Что случилось, дон Луис?

— Беда с хозяином, донья Матильда. Вчера вечером по возвращении он казался более уставшим, чем обычно, а когда отошел ко сну… – Дворецкий покачал головой. – Он умер, сеньора.

Андре проснулся не сразу, он словно нежился в лучах утреннего солнца, но это не солнце, а Ирия осыпала поцелуями его лицо, скользнув к нему в постель в одной сорочке. Он слегка потянулся и приоткрыл губы, испивая нектар, по которому так истосковался. Господи, как же он соскучился! Он приехал в ночи и не смог увидеться с Ирией. Старший лакей Висенте сказал ему, что она уже спит. Андре вновь возвращался в Ас-Айрас, в полностью отстроенный дом, как странник в поисках приюта. Вид фасада поразил его, как гром посреди ясного неба. Андре словно вернулся в прошлое. Он почти поверил, что вот-вот увидит Амиля, отца, матушку, деда Доситеу, выходящих к нему навстречу по прочному свежеуложенному паркету. Но эти стены не пахли их старым домом, и это неизбежно напоминало о том, что родных тут больше нет и никогда не будет.

Андре выпрямился, не отрываясь от теплого тела Ирии, ее груди, крутых бедер, распалявших его, и накрыл ее собой. Ирия встретила его, обняла ногами и стиснула зубы, сдерживая стон их предрассветной неги. Затем она его поцеловала, будто хотела забраться в его душу и связать их в единое целое.

— Ай, мой король, – сказала она, отрываясь от него на пару мгновений. – Я так давно тоскую по тебе всем телом…

Он заглянул ей в глаза, мерцающие в лунном свете. Ее сила, смелость, буря, бушующая в теле этой женщины, одновременно поражали и пленили его. Все в ней восхищало его, даже ее надменность, с которой она старается держать в узде и людей, и животных. Он набросился на ее шею, спустился ниже, осыпал поцелуями грудь, а она раззадоривала его все сильнее.

Как он ошибся, оставив ее почти на год, чтобы усмирить свою глупую ревность к дону Фелипе. Но однажды вечером, после ужина со столичными знакомыми, на котором он выпил больше, чем стоило, прогуливаясь по безлюдным мадридским улицам, он понял, что глубоко одинок, а не просто тоскует по ней. Тогда он осознал, как скверно ее любил по сравнению с тем, как любила его она. Ирия была свободной, и свобода ее была превыше связей с людьми, превыше Андре с его предрассудками, превыше желаний Доситеу и любого другого человека; ее душа не признавала границ и нарушала их без оглядки. Кто он такой, чтобы ограничивать ее в чем-то из ревности, из своих глупых чувств? Любить Ирию означало принять, что всякая женщина заслуживает тех же свобод, что и мужчина: она, несомненно, являлась живым доказательством того, что это возможно и справедливо.