Книга Пока не высохнет земля, страница 166 – Фернандо Х. Муньес

— Понимаю… – проронил он, не глядя на нее. – Мы оба обречены на невозможную любовь.

Она медленно приблизилась к нему и поцеловала в щеку. Она чувствовала, как между ними рождается отчужденность, как до того – с Андре. Незримое расстояние меж ними вмиг выросло неприступной горой, взыграло безжалостным буйством стихии, показавшимся ей одним из наихудших переживаний. «Внезапно там, где прежде была жизнь, возникает пустота, – подумала она с комом в горле, – и это особенно больно, когда речь идет о дорогих тебе людях».

Дон Фелипе бережно взял ее за руку и подался вперед.

— Если вы можете вернуться без меня, я оставлю вас, чтобы более не докучать вам своими глупыми чувствами.

— В них нет ничего глупого; они делают вам честь, дон Фелипе.

Он поцеловал ее руку и отправился прочь, придавленный весом ее отказа. Ирии показалось, что он сгорбился под этой ношей, а душа его теперь словно бы витала вдали от тела.

Ирия продолжала бродить среди миндальных деревьев, сосен и каштанов ее бесконечного сада до наступления сумерек. Тогда она вернулась в малое имение в сопровождении двух лакеев. Поездка далась ей нелегко, особенно потому, что уже опустилась ночь. Она вернулась в Карбальейро, но мысли ее по-прежнему были прикованы к поцелую дона Фелипе у фонтана охотницы Дианы. Она все сделала правильно, но ей это стоило его дружбы. Сойдя с повозки, она поднялась по маленькой парадной лестнице к главному входу. Там ее поджидал старый дон Косме с серебряным подносом, на котором лежало письмо Андре. Наконец-то! Она просияла от удивления и предвкушения.

— Спасибо, дон Косме, – сказала она, беря письмо с сильно бьющимся сердцем.

— Не за что, сеньорита Ирия, – ответил он. – А, и Пятая хотела вас видеть.

— Передайте ей, чтобы поднялась ко мне в кабинет.

Сдерживая радостную надежду, она направилась к себе в кабинет, чтобы остаться наедине с собой – по крайней мере до появления управляющей. Зайдя внутрь, она открыла письмо, сгорая от тревожного предвкушения:

«25 октября 1848 г.

Дорогая Ирия!

Я давно не писал тебе из страха написать что-то не то и, возможно, этим письмом тоже не смогу передать всю глубину своих чувств, ведь язык мой несовершенен. Разлука с тобой, на которую пришлось пойти из-за боли, что мы испытывали, находясь рядом, видится мне теперь вечной. Твое отсутствие мне стало казаться необратимым, потому что оно всегда со мной, в каждый миг, что я провожу вдали от тебя, твоего запаха, музыки твоего голоса, без вибрации, что приводит в движение молекулы моей жизни, всей моей вселенной, что хранится в каждом участке твоей кожи, где я тону, осыпая тебя поцелуями, пытаясь разгадать тайны твоих залов приемов и садов, твоих слов, что я никак не могу постичь. Твое безмолвие душит меня, и лишь память о тебе позволяет вдохнуть – в каждую секунду, в каждое мгновение, что я плутаю одинокими тропами с наполненной тоской душою, которая осталась без тебя, без твоих объятий, но не согласна отказаться ни от одного из твоих уголков и изгибов, от твоей груди и твоих бедер.

И вот я сижу, выводя на бумаге буквы, но они – лишь пепел, мелкие камешки воспоминаний, и ни одно из них не заменит тебя. Ничто не заменит. Одному твоему присутствию по силам успокоить этого одержимого, болеющего тобой, страдающего неизлечимым пристрастием к твоему смеху, округлому, как весенний холм, на который я уже двадцать лет забираюсь, чтобы любоваться твоими закатами. Я жертва кораблекрушения, что ищет тебя при свете звезд в бушующем море, которое нас увлекло с собой и соединило, – и волна плетью хлещет меня, по-осиному жаля переполненную воспоминаниями душу: как я брал тебя за руку, и мы замирали на миг, и миг этот длился целую жизнь, и мы шли вдвоем по непроходимой дороге, что теперь осталась лишь мазками краски на холсте.