Книга Пока не высохнет земля, страница 106 – Фернандо Х. Муньес

Приемный отец научил ее следить за стадом, делать сыр и соленья, охотиться на зайцев, птиц и оленей, защищаться от хищников и прочих тварей, возделывать землю. Но с самого детства приемная мать тоже втайне делилась своим знанием: как проклинать и благословлять, как разглядеть в тумане будущее, как лечить и зашивать раны, как различать камни, сила которых успокаивает душу или оздоровляет тело, как находить травы для мазей и готовить зелья да отвары; она познакомила ее с могуществом тишины, научила различать голос каждого ручейка, ветра, листьев папоротника, морщинистой кожицы щавеля, плюща, пьющего жизнь из дуба. Мать показала ей другой путь, древний, языческий, далекий от причастия. «Видишь это деревце? – как-то раз спросила мать. – Это не просто деревце, это речная ива, и у нее есть имя. У каждого оно есть. А чтобы услышать его, нужно научиться говорить на его языке». Ложась спать, Пятая часто проговаривала про себя наставления матери.

Все кончилось в тот день, когда пришли французы и принесли с собой насилие и похоть. Едва тринадцати лет от роду, она напряженно ждала, пока солдат на двадцать лет ее старше закончит с ее матерью и примется за нее, когда вдруг появился Доситеу, верша правосудие и не жалея на мерзавцев пороха, и стал ей новым отцом. Летом 1809 года юный Доситеу шел по Галисии из Саламанки с внушительной группой людей, желавших присоединиться к недавно созданному «Отряду освободителей Старой Кастилии» под предводительством Хуана Мартина, прозванного Эмпесинадо. Благодаря этому походу Доситеу нашел Пятую и принял ее в семью. С тех пор она всюду следовала за ним по пятам, хотя он был против того, чтобы она путешествовала с разбойничьим отрядом. В те годы убийство вошло у нее в привычку: она прошла поля сражений с французами, участвовала в восстании Риего, боролась с французской интервенцией ста тысяч сукиных сынов Святого Людовика^[14], воевала с карлистами менее десяти лет спустя. У каждого партизана, у каждого солдата, у каждого встретившегося на пути мерзавца она чему-нибудь училась: как нападать, как готовиться к бою, как загонять альбасетскую наваху промеж ребер и прямо в сердце, как перерезать горло и вспарывать живот, чтобы жертва медленно истекала кровью. Она не была хорошим человеком, но себе она нравилась.

И вот теперь она выжидала момент, готовясь порезать на ленточки шестерых ублюдков у костра. Припомнив уроки Эмпесинадо, в совершенстве владевшего искусством засады, она расположилась с подветренной стороны, чтобы ее не учуяли собаки. Смерть Доситеу, Амаро и Кристины пробудила в ней старые воспоминания: она стоит, привязанная к столбу пальясо, отец корчится на полу от штыковых ран, а мать насилуют на столе. Она не смогла спасти своих близких ни тогда, ни теперь, и сейчас эти сволочи сдохнут в муках. И не только за то, что отняли у нее родных существ, а она не сумела им помочь и жаждала мести, но и потому, что она мало кого любила. Семья Доситеу – особенно Ирия – это все, чем она дорожила.

Они с Беробрео подползли к огромному камню в полтора человеческих роста высотой и в четыре шириной. Он вполне сойдет для ее плана. Пятая дождалась, пока сумерки окончательно сгустились и скрыли ее от чужих глаз. Всего один из шестерых, дон Орасио, оставался настороже, охраняя лагерь, пока остальные болтали попусту. Он, зараза, курил трубку под кустом, в тени столь глубокой, что даже волку непросто было бы разглядеть его. Пятая улыбнулась. Она спокойно выдохнула и начала подготовку. Достав карабин, она взвела курок. Затем она расстегнула кобуру с пистолетом и положила рядом топор. Тогда она безмятежно представила себе лица этих несчастных, когда их настигнет смерть. Она опять улыбнулась и, захваченная восторгом, едва не расхохоталась во весь голос. Беробрео лизнул ее в лицо: ему тоже не терпелось отведать крови. Пятая присела на корточки, вознесла краткую молитву забытым богам этих гор и выпустила на волю внутреннюю ведьму.