Книга Отмороженный, страница 126 – Рафаэль Дамиров

Помолчали. На плите остывала сковорода, за окном чирикали воробьи, и на кухне пахло так по-домашнему. От этого запаха что-то происходило с лицом Маэстро. Морщины вокруг рта разгладились, плечи опустились, и на несколько минут он перестал быть серийным убийцей, а стал просто Витей. Худым мальчишкой за столом воспитательницы, куда приходил, потому что дома его никто не кормит.

— Я хотел у вас прощения попросить, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — За то, что тогда… — он осёкся, подождал. — За то, что угрожал вам. Сказал, что убью, так же как свою мать.

— Да я зла не держу, — ответила Евгения Степановна. — Несладко тебе жилось с матерью, это было видно. Мы же все это знали, Витя.

Маэстро вдруг почему-то потрогал плечо через толстовку.

— Когда я попал в детдом, у меня здесь было семнадцать шрамов от ожогов. Она наказывала меня, прижигая сигарету к коже. Семнадцать раз. Я считал.

— Господи, Витя, — голос у старушки сел. — Что тебе пришлось пережить.

— Ничего страшного. Теперь здесь гораздо больше семнадцати, — он провёл ладонью по плечу. — Будто мама из другого мира может до меня дотянуться. Наказывать. Воспитывать. Понимаете?

— Но ты не обязан творить зло, — Евгения Степановна наклонилась к нему и положила свою сухую морщинистую ладонь на его руку. — Ты можешь прийти в полицию, сдаться. Прошлое не изменишь, да и маму твою не вернёшь. Но, Витя, мы не из камня сделаны — измениться можешь ты сам. Как ты этого не понимаешь?

— Не могу, — сказал Маэстро.

Он доел котлету, аккуратно вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на свою бывшую воспитательницу. Глаза у него были рыбьи и снова пустые. Но сейчас, на этой кухне, в ароматах лука, жареных котлет и старого линолеума, в них мелькнуло что-то живое. Может, тоска. Может, благодарность. А может, прощание.

— Простите меня за всё, Евгения Степановна, — проговорил он.

— Да я же говорю, зла не держу. А ты что, уезжаешь куда? Ты же говоришь — попрощаться пришёл.

— Нет, — сказал Маэстро. — Я останусь.

Он медленно опустил руку в карман толстовки.

— Котлетки забери с собой, — сказала она. — Я тебе в пакет сложу. Тебе ведь негде нормально поесть, поди. Так и не пристроился, прости меня господи…

— Заберу, — кивнул Маэстро.

И в этот самый момент ударил.

Она и не видела угрозы, не заметила блеска металла. А может быть, даже и не ждала. Нож вошёл точно в сердце. Одним движением. Это был узкий клинок, нож для колки льда, заточенный до бритвенной остроты.

Евгения Степановна охнула, посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из груди, потом подняла глаза на Маэстро. И в этих глазах была глубокая грусть. Будто она всегда знала, что этим кончится. Знала с того самого дня, когда худой мальчишка с ожогами на плечах зашипел ей в лицо: «Убью».

— Витя… — прошептала она и сползла с табурета на пол.

Маэстро сидел за столом и долго смотрел на неё. Потом встал, подошёл, присел рядом. Закрыл ей глаза. Поправил халат, одёрнул подол, чтобы прикрыть колени. Аккуратно, бережно, так, как она когда-то поправляла ему одеяло ночью в детдоме, когда думала, что он спит.

Потом взял с блюда котлеты, завернул в газету и сунул в карман толстовки.

Вышел из квартиры, а дверь оставил открытой.

* * *

— Илья Фёдорович, собирайся на выезд, — Абрамов зашёл в наш кабинет необычно хмурый. Когда генерал вот так бурчит, значит, дело серьёзное. — У нас убийство.