Книга Отвергнутая на Земле избранная в космосе, страница 204 – Таруна Поддубная

Я смотрела на него и вдруг очень ясно понимала, что сейчас слышу не официального, грозного, легендарного милорда, о котором все говорят с придыханием или страхом. Я слышу мужчину. Уставшего, сильного, страшно одинокого в чем-то, чего он сам не привык признавать, и от этого еще более настоящего.

— Тебе было одиноко? — спросила я тихо.

Он не ответил сразу. Взгляд у него стал тяжелее, глубже, и я уже подумала, что вопрос прозвучал слишком прямо, когда он все-таки произнес:

— Да. Просто я слишком долго жил так, что одиночество стало не проблемой, а нормой.

От этого признания у меня внутри все болезненно дрогнуло.

— А теперь?

Он посмотрел на меня так прямо, что мне пришлось задержать дыхание.

— А теперь этот норму хочется забыть.

Я не нашлась, что сказать. Только смотрела на него, чувствуя, как в груди медленно разливается что-то теплое и одновременно пугающее.

Чтобы скрыть это, я спросила первое, что пришло в голову:

— А сколько тебе лет на самом деле?

На этот раз он усмехнулся уже откровенно.

— Хочешь услышать красивую ложь или правду, после которой начнешь называть меня не милордом, а доисторической находкой?

— Правду.

— Тогда достаточно, чтобы помнить то, что для большинства уже легенды. И достаточно, чтобы самому иногда забывать, как давно это было.

— Очень уклончиво, — заметила я.

— Очень милосердно, — поправил он. — Я берегу твою психику.

— После всего, что я уже видела, поздно ее беречь.

— Нет, — он снова чуть улыбнулся. — После всего, что ты уже видела, ее как раз нужно беречь особенно тщательно.

Мы оба замолчали. Не неловко. Скорее так, как молчат люди, которым неожиданно оказалось хорошо просто находиться рядом и не заполнять каждую секунду словами.

Потом я спросила:

— А что тебе нравится? По-настоящему. Не работа, не долг, не сила. Тебе.

Он долго смотрел на меня, будто решал, насколько честно готов ответить, а потом сказал тихо:

— В последнее время? Ты.

У меня сердце, кажется, на секунду просто забыло, что должно биться.

— Валериан…

— Ты сама хотела правду.

Я опустила взгляд не потому, что хотела спрятаться, а потому, что иначе просто не выдержала бы его взгляда в этот момент.

— Ты невозможный, — пробормотала я.

— Да, — спокойно согласился он. — Но, как видишь, тебе это не мешает. Как раз наоборот очень нравиться.

Я снова рассмеялась, уже почти без смущения, и только потом поняла, что где-то за всеми этими шутками, откровениями и его усталой насмешливостью я почти перестала бояться. Не всей ситуации, не того, что ждет нас дальше, но хотя бы этой каюты, этой капсулы и того, что он может умереть в любую секунду.

Сейчас он был здесь. Смотрел на меня. Говорил только со мной хотя его ждут многие, но он хочет хоть короткое время побыть вдвоем.

И мне этого вдруг оказалось достаточно, чтобы просто сидеть рядом и впервые не чувствовать себя потерянной.

Я не знаю, сколько именно мы разговариваем. В какой-то момент время вообще перестает ощущаться будто в медотсеке его временно стало меньше, чем обычно, и оно сжалось до размеров этой капсулы, моего стула и взгляда Валериана, который не отпускает меня ни на секунду. Мы говорим обо всем подряд, смеемся, цепляемся за какие-то мелочи, перескакиваем с одного на другое, и это так удивительно уютно, что временами я почти забываю, где мы вообще находимся. Никто не мешает. Никто не заходит. Будто на какое-то короткое время весь корабль, вся станция, все ее беды и все наши враги просто забыли о нашем существовании и оставили нам эту странную, невозможную передышку.