Книга Рецепт из прошлого. Кровь и Роза, страница 6 – Вивьен Ламур

Как он собирается делать «птичье молоко» без загустителей?

Что-то здесь не сходилось.

Марфа заметила, что я застыла с ножом, и рявкнула, чтобы не мечтала, отправив перебирать гречку. Всучила решето и большую миску.

Я оглядела кухню. Место у стены, где я сидела, было неудобным: спиной к Жану. Пришлось подвинуться. Встала, взяла решето, пересела на лавку напротив, поближе к печи. Оттуда его стол был виден отлично, а сама я оказалась в тени, не на виду.

Села, рассыпала гречку на дощечку и начала перебирать: чёрные зёрнышки в одну сторону, мелкий мусор и гальку в другую. Пальцы работали сами, а глаза – нет.

Жан подошёл к полке у стены, где стояли глиняные миски. Снял две: одну поменьше, другую побольше.

Митька, пробегая мимо, спросил:

— Мсье, яйца нести?

— Десяток, — буркнул Жан, не оборачиваясь.

Митька метнулся куда-то в угол и через минуту вернулся с корзиной, полной яиц.

Жан начал отделять желтки от белков. Делал это ловко: разбивал скорлупу о край миски, переливал желток из половинки в половинку, а белок стекал вниз, в отдельную посуду. И отставил их в сторону, на что-то другое. Желтки оказались в миске.

Я смотрела на его руки и вдруг поймала себя на мысли: в моём времени «птичье молоко» делали не так. Там взбивали белки, добавляли желатин или агар-агар и получали плотное суфле, которое держало форму. А здесь Жан использовал одни желтки. Без загустителей. Значит, старинный рецепт совсем другой. Интересно, что из этого выйдет?

Потом Жан взял глиняную кружку с деревянной ложкой. Я углядела внутри что-то белое, сыпучее. Сахар. Высыпал его в миску к желткам. Я попыталась прикинуть на глаз: граммов двести, наверное.

Начал растирать. Ложка ходила по кругу, медленно, с усилием. Смесь светлела на глазах: из жёлтой превращалась в бледно-кремовую. Растирал он долго. Я, как Золушка, успела перебрать горсть гречки, потом вторую.

— Митька, — сказал Жан, не отрываясь от дела. — Розовую воду принеси.

Паренек метнулся к полке, где стояли бутыли и склянки. Встал на цыпочки, достал маленький пузырёк из тёмного стекла. Протянул Жану.

Тот открутил пробку. И когда он начал добавлять, по каплям, считая про себя на французском, по кухне поплыл запах…

Розы. Аромат живой садовой розы: томный, сладкий, пьянящий, как в самый разгар лета, когда лепестки только раскрылись навстречу солнцу. Я даже дышать перестала, боясь упустить что-то важное.

В моём времени «птичье молоко» — это плотное суфле на желатине или агаре. Сгущёнка, ваниль, шоколадная глазурь. Вкусно, но в нём нет ничего цветочного, ничего такого, что напоминало бы о живых садах. А здесь – розы. Настоящие розы в десерте.

Закончив с розовой водой, Жан поставил миску на водяную баню. На плите стоял широкий горшок с водой, уже горячей, почти кипящей. Сверху он положил миску так, чтобы дно не касалось воды.

Мне пришлось встать, чтобы лучше видеть. Я пододвинула табуретку к другому концу стола, якобы за новой порцией гречки, и заодно заглянула в горшок. Жан начал помешивать. Медленно, без остановки, ложкой по кругу. Смесь не кипела, а томилась.

Я смотрела и не верила своим глазам.

Она густела. Прямо на глазах. Без желатина. Без агар-агара. Только желтки, сахар и розовая вода, нагретые до нужной температуры и вовремя снятые с огня. Я чуть не выронила решето.