Книга Рецепт из прошлого. Кровь и Роза, страница 19 – Вивьен Ламур

Царапины на локтях зажили, но воспоминания не уходили. Я ловила себя на том, что скучаю по той пропахшей дымом кухне, по ухватам и чугункам, по ворчливому голосу Марфы и быстрым рукам Жана. Там было грязно и трудно, спали вповалку на шкурах, мылись из одного ведра. Но почему-то сейчас, в чистой уютной квартире, с горячей водой и электричеством, мне не хватало той жизни. Не хватало Митькиной улыбки. Не хватало того, как Жан молча кивал, когда я делала всё правильно.

Я начала по-новому смотреть на свою работу. Теперь я не просто готовила. Я искала забытое. Старинные поваренные книги, рукописи, записи домашних хозяек прошлых веков. Моя квартира постепенно превращалась в архив. Я перерывала букинистические лавки, рылась в интернете, расспрашивала знакомых коллекционеров.

Однажды, в одной из поездок, я заметила маленькую букинистическую лавку на окраине. На вывеске было написано просто: «Книги». Запах старой бумаги, пыльные полки, тишина, нарушаемая только скрипом половиц. Хозяин, пожилой мужчина с любопытными глазами, в старомодном жилете, протирал очки, когда я вошла.

— Что-то конкретное ищете, девушка?

— Старые кулинарные книги, — ответила я.

Он кивнул и указал на дальнюю полку.

Я перебирала потрёпанные томики: одни на французском, другие на немецком, третьи на русском с дореволюционной орфографией. Многие были не по моим зубам: языки я не знала, только отдельные слова. Но я продолжала смотреть, потому что руки сами тянулись к каждой книге.

И вдруг мои пальцы замерли.

Книга называлась «Секреты королевской кухни». Перевод с французского. Издана в Санкт-Петербурге, середины девятнадцатого века. Потрёпанный экземпляр, зачитанный до дыр, с пятнами на страницах. Явно побывал в руках не одного повара. Кожаный переплёт потёрт по краям, кое-где нитки наружу, но внутри держалось крепко.

Я открыла её и начала листать. Рецепты один за другим, знакомые и не очень. Запеканки, пудинги, соусы, маринады. А потом я замерла.

Глаза наткнулись на знакомый заголовок: «Бисквит ангельский (Biscuit d’Ange)». Способ приготовления: белки, сахар, мука, кислое молоко. Всё точь-в-точь, как я делала тогда, на кухне Холмогоровых. Даже пропорции те же: двести граммов сахара, десяток белков.

Но в конце рецепта была приписка: «Для знати добавить тёртую цедру апельсина и полить абрикосовым вареньем. Украсить засахаренными лепестками роз».

Меня бросило в дрожь. Это было дополнение, украшение, как раз то, что сделал бы французский повар, подавая блюдо господам. Не просто лепёшки для работников, а настоящий десерт.

Я перевернула страницу и внизу, под рецептом, прочла: «Jean-Louis Lefebvre, chef des cuisines de S.E. le comte Orlov».

Жан-Луи Лефевр. Шеф-повар графа Орлова.

Тот ли это Жан? Может быть, после Холмогоровых он перешёл на службу к более знатному вельможе? Или это другой французский повар, просто тёзка? Я не знала. Не могла знать.

Но слишком много совпадений. Тот самый бисквит, который я испекла для работников. И он его запомнил. Взял себе. Доработал. Добавил цедру и варенье для господского стола.

Я сидела на низкой скамеечке в лавке, прижимая книгу к груди. Продавец заметил, что я застыла, и подошёл:

— Ах, эта книга. От одного эмигранта досталась. Его предки после французской революции сюда перебрались. Вы её возьмите, девушка. Недорого отдам. Вижу, вам она нужна.

Я кивнула, не в силах говорить. Отсчитала деньги, даже не торгуясь.

Дома я сидела у окна и смотрела на море. В руках – старая книга. Я перечитывала рецепт снова и снова. Закрывала глаза и представляла Жана: хмурого, с бородкой клинышком, цепкими глазами. Как он взбивает желтки, как вливает кровь в чёрный суп, как молча кивает, когда получается.

Вспомнила Митьку: веснушчатого, с огромными валенками, который называл меня «тётя Уля». Марфу: её воркотню, её красное от жара лицо. Вспомнила, как спала на шкурах, как мылась холодной водой из ведра. Как ныла спина, как ломило руки. Как было тяжело, грязно, тесно.

И почему-то сейчас, в тепле и чистоте, я скучала по этому.

Не по грязи и усталости, а по живой жизни. По тому, что еда была настоящей, а ремесло – честным. По тому, что Жан не верил рецептам, пока не пробовал сам.

Я провела пальцами по потёртому переплёту. В голове крутилась одна и та же мысль:

«Спасибо, Жан. Где бы ты ни был. И... Митька. Тебе спасибо, что вернул».

Я верила, что он выбрался и прожил свою нелегкую, но интересную жизнь.

История замкнулась. Но не закончилась.

Потому что теперь, каждый раз, когда я готовлю ангельский бисквит, я добавляю туда немного апельсиновой цедры и капаю чуть-чуть розовой воды, в память о нём. И улыбаюсь.

Я вернулась. Но частичка меня навсегда осталась там, у печи, среди чугунков и ухватов, под хмурым взглядом французского повара.

Конец