Книга Рецепт из прошлого. Кровь и Роза, страница 14 – Вивьен Ламур

Но жалеть себя было некогда. Марфа окликала к печи, девки требовали помощи с тестом, Митька то и дело подбегал с каким-нибудь вопросом.

Митька.

Он в последние дни крутился рядом особенно часто. То принесёт кружку с водой, то подвинет табуретку, пока Марфа не видит. Я отвечала короткой улыбкой, но разговоров избегала. Лишние вопросы ни к чему. Он, кажется, привык ко мне. И единственный, кто называл меня «тётя Уля», забегая на кухню то с дровами, то с мясом из погреба.

На исходе какого-то дня, я уже сбилась со счёта, Марфа окликнула меня уже после обеда:

— Ты, ступай на реку. Митька там рыбачит. Поможешь ему. Тащи улов, да поживее. Барин к ужину свежей рыбы захотел.

Я вздохнула. На улице мороз, ветер щиплет щёки. Но перечить не стала. Бесполезно.

Накинула рваный тулуп, который выдали вместо шубы, и вышла во двор. Снег скрипел под ногами, дышалось тяжело: холод сжимал горло. Тропинка к реке была утоптана до блеска. Я поскользнулась пару раз, удержалась за ольховый куст.

Митька уже был на льду. Он стоял у самой кромки, возле лунки. Вокруг валялись его нехитрые снасти: самодельные удочки из лещины, пешня для льда, берестяной короб с наживкой.

— Тётя Уля! — закричал он, увидев меня. — Гляди, сколько наловил!

Он подбежал к ведру, доверху наполненному рыбой. Я наклонилась, разглядывая улов. Чешуя поблёскивала на солнце, переливалась серебром и зеленцой, уже схваченная морозом. Там была плотва, несколько полосатых окуней с торчащими колючими плавниками и даже одна небольшая зубастая щука с тёмной спинкой.

— Окунь вон, полосатый, — Митька тыкал пальцем в рыбу, — он ершистый, зато уха из него наваристая. Плотва серебристая, она на мотыля идёт. А это щука. Папка сказал, завтра из неё котлеты наколотим.

Я смотрела на рыбу, и где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое. Настоящая, живая еда. Не упаковка в супермаркете, не замороженные брикеты, а то, что только что плавало подо льдом и само попало на крючок.

— Наловчился ты, Мить, — сказала я, не скрывая удивления.

— А то! — он улыбнулся, щербатым ртом сверкнул. — Папка научил. Зимой у камыша хорошо ловится, на мели. Окунь, плотва. Налим ещё бывает. Но сегодня только эта.

— И то хорошо, — я присела на корточки, перебирая улов. — Барин доволен будет.

Митька довольно засопел, потом схватил удочку:

— Пойду проверю ещё пару лунок. Там, дальше, лещ должен брать.

Он отошёл шагов на десять, остановился возле старой полыньи, уже затянутой тонким льдом. Наклонился, всматриваясь в чёрную воду.

— Осторожнее! — крикнула я.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Я тут каждый день...

Не успел договорить.

Лёд треснул под ним с хрустом, похожим на выстрел. Митька охнул, взмахнул руками и в один миг исчез в чёрной полынье, оставив на поверхности только шапку и торчащую из воды удочку.

— Митька! — закричала я, бросив ведро.

Ноги сами понесли к полынье. Лёд трещал под подошвами, но я не думала. Упала на живот, проползла несколько метров, раздирая локти и подбородок в кровь. Ледяная крошка царапала лицо, ветер выл в ушах, но я видела только чёрную воду и бьющуюся в ней фигурку.

Митька вынырнул, захлебнулся, закричал тонко и тут же ушёл снова.

— Руку давай! — заорала я, сунув ладонь в ледяную жижу.

Пальцы сомкнулись на его запястье. Тяжесть намокшей одежды тянула вниз, мальчишка молотил другой рукой, цепляясь за лёд, но край крошился, отламывался под его весом.