Книга Добрая мачеха, страница 74 – Даниэль Брэйн

— Я поеду куда, матушка? – поинтересовалась она слишком безразлично, чтобы меня это не насторожило.

— Не ты, Родион поедет.

— Ой, такой дрянной… – капризно прохныкала Акулина, и я даже челюстью клацнула, когда захлопывала разинувшийся сам собой рот.

— Тебе за него чего, замуж? – не выдержала я. – Работать тут будет, а ты его задирать не смей.

— За-амуж! – нервно дернулась Акулина и тут же чинно добавила: – Все сделаю, матушка.

Я не понимала, что с ней произошло. Даже если она усыпляет мою бдительность, с чего вдруг? Дома она была всегда с одними и теми же людьми, мастеровые ее не привлекали, она на них смотрела как на пустое место, свысока, Федора она словно бы не замечала, стало быть, случилось что-то за то короткое время, что она была в селе. Родион, она пересеклась с ним? Если он заметил и пас меня, то и телегу нашу узнал, и лошадь, и выискивал, кто еще нагрянул. Акулина вот, например.

Что за черт.

Ночью Мелитине стало хуже. Я, хоть и опасалась заразиться, но спала рядом с ней, накидав в другом углу себе постель из тряпок и сена. Старуха кашляла, металась, никого не узнавала, лоб ее горел, и я беспомощно стояла над ее кроватью, не зная, что делать, как помочь. И тень – посланница – не приходила, как я ее ни звала. Может, у тени были свои планы, я не могла на них влиять.

Проснулась Серафима, потерянно забегала по комнате, хваталась за тряпки, за снадобья, которые выписал доктор – я сдалась, пусть делает что угодно, пусть лечит, как ее, возможно, учили. Пьет старуха с трудом, жар не спадает, даже варенье или шевелящаяся в банке дрянь может помочь. Но Серафима, постояв истуканом, пиявки бабушке ставить не стала, нашептала что-то на вымоченную в уксусе тряпицу, положила старухе на лоб.

— Иди спать, Серафима, – попросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на крик или на слезы. Я понимала, насколько долгой может быть эта ночь и чем она может кончиться, и не хотела, чтобы на глазах у девочки ушел еще один родной ей человек. – Иди, тебе нужно выспаться и набраться сил, завтра ты весь день будешь с бабушкой.

Под утро я совсем вымоталась, но Мелитине стало получше, она заснула, я дремала, сидя на тряпках возле ее постели и пристроив голову на матрас. Скрипнула дверь, я растерянно оглянулась, сфокусировала размытое от бессонной ночи зрение, улыбнулась Дарьюшке.

— Бабушка умрет? – прошептала она одними губами, еле слышно, и я вскочила, хотя шатало меня всерьез.

Грудь старухи ровно поднималась и опускалась, дыхание было хриплым, на лбу, едва я сняла тряпку, появилась испарина. Я отжала тряпицу, отерла Мелитине лицо, снова выполоскала тряпку, вернула ее на лоб. Дарьюшка следила за мной, обхватив себя по-бабьи руками, и терпеливо ждала ответ. Что я могла ей ответить?

— Нет, милая, нет, никто не умрет, доктор сказал, что все будет хорошо, она поправится, – утешала я малышку в макушку, и мне казалось, что я говорю уверенно и спокойно. Обманывала я саму себя. – Никто больше не умрет, я обещаю.

— Батюшка умер, – проговорила Дарьюшка, и внезапно ее затрясло так, что я испугалась – она тоже заболела и начала бредить. Я обняла ее, прижала к себе, молясь всем, кто только был в этом мире всесилен, чтобы нас миновала эта напасть.

— А бабушка не умрет. Она сильная, – я дергано, близко к истерике, всхохотнула и испугалась своей реакции. Все плохо, я не вывожу, меня того и гляди накроет припадок, нельзя, я не могу себе позволить паниковать, впадать в отчаяние и уныние, рыдать, я не могу себе позволить быть человеком.