Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 26 – Кристина Миляева

— Для кота, — объясняла я каждый раз.

— Большой, наверное, кот, — хмыкал он, взвешивая кусок.

— Очень. И зубастый.

Однажды вечером, когда я уже заканчивала мыть посуду после ужина (скромного — хлеб, сыр и яблоки из собственного сада, которые, к моему удивлению, оказались вполне съедобными), на кухне появилась баронесса. Прозрачная, в своём белом платье, она стояла в дверях и смотрела на меня с любопытством.

— Ты странная, — сказала она. — Я смотрела, как ты работаешь. Ты явно не привыкла к этому.

— Не привыкла, — согласилась я. — Раньше за меня всё делали слуги.

— А теперь?

— А теперь я сама. И знаешь… мне нравится. Я устаю, у меня болят руки, но когда я ложусь спать, я знаю, что этот день прожила не зря. Я что-то сделала. Для себя.

Баронесса вздохнула.

— При жизни я тоже ничего не делала. Только наряжалась, принимала гостей и изменяла мужу. Глупо, да?

— Не глупее, чем верить в любовь герцога, которому нужны были только мои связи, — горько усмехнулась я.

Мы помолчали. Потом баронесса указала на герань.

— Что это за растения? Они странные. Я чувствую от них… жизнь. Очень сильную. И ещё что-то. Древнее.

— Мне их подарил старик на кладбище, — честно сказала я. — Сказал, что они укажут путь к счастью.

— И как, указывают? — спросила она с иронией.

— Пока привели меня сюда, — я обвела рукой кухню. — К тебе.

Она улыбнулась. По-настоящему. И в этой улыбке впервые за сто лет, наверное, было что-то живое.

В ту ночь я впервые спала спокойно. Мальчик-невидимка стучал мячом где-то в коридоре, служанка всхлипывала на чердаке, садовник шаркал в саду, но мне было не страшно. Это был мой дом. Мой странный, проклятый, зубастый и призрачный дом. И он был моим.

Утром я проснулась от того, что «просто кусачий» методично обгрызал угол моей подушки. Пришлось вставать и задавать ему трёпку.

Жизнь налаживалась.

Месяц в новом доме пролетел как один день. Вернее, как тридцать дней непрерывного трудового подвига, перемежающегося ночными концертами призрачного оркестра. Я научилась отличать шаги садовника (шаркающие, с паузой, когда он останавливается и, видимо, шарит руками в поисках лопаты) от всхлипываний служанки (жалобные, за душу берущие, но, к счастью, короткие) и от стука мяча маленького Томаса (ритмичный, настырный, иногда прямо над ухом, когда пытаешься заснуть).

С баронессой Эльзой мы стали почти подругами. Она являлась ко мне на кухню каждый вечер, усаживалась на табурет (её прозрачное тело слегка мерцало в свете масляной лампы) и мы болтали. Я рассказывала ей о своей прежней жизни, о дурацких балах, о лицемерных подругах, об Элиане. Она слушала с жадным интересом, иногда вздыхала и комментировала:

— Ах, эти мужчины! Мой тоже клялся в вечной любви, а сам придушил подушкой. Правда, я его понимаю — я была та ещё стерва.

— Ты не была стервой, — возражала я. — Ты была женщиной, которая имела несчастье выйти замуж за ревнивца.

— И изменять ему налево и направо, — напоминала Эльза без тени раскаяния. — Но, знаешь, в те времена это было единственным развлечением. Мужья вечно пропадали на охотах или войнах, а мы скучали в своих будуарах. Что ещё оставалось?

Я не знала, что на это ответить. Моя собственная жизнь доказала, что даже если сидеть смирно и не изменять, тебя всё равно могут вышвырнуть ради какой-то проходимки.