Книга Боярышня Евдокия 3, страница 117 – Юлия Меллер

— Что значит «почти узнала»?

— Ну-у, от Тимошки воняло котом, и я собралась узнавать, много ли в Новгороде держателей котов. Видимо, он как-то услышал это и действовал на опережение.

Пока она объясняла Гавриле про Тимошку и кота, вспомнилось, что вслух она опрометчиво заявила, что нарисует портрет и отдаст его в розыск, а вовсе не о возникших подозрениях, которые ещё надо подтвердить.

— М-да, мудрено, — поскреб голову боярич.

— Ничего, выберемся, разберёмся, — оптимистично заявила Дуня и начала осматриваться. — Вроде светлее стало?

— Похоже, светает. Вон продух, — указал куда-то Гаврила и боярышня отметила, что видит его силуэт. А потом заметила полоску слабого света, проникающего через продух.

Она подскочила и начала осматриваться уже более внимательно. Огромные бочки и малые бочонки, короба, кадки, сушёные травы в мешках, ломаная скамья и всякая гипотетически ценная ерунда.

— Так, а основание дома каменное, — с удовольствием констатировала Дуня, при этом рассматривая сломанный обод от бочки. У кого-то не дошли руки отнести весь железный хлам к кузнецу, чтобы тот сковал полезную вещь. Сразу видно, что хозяева живут не с хозяйства, а с других доходов.

Взяв железку в руки, она добралась до продуха и начала расковыривать кладку. То, что условно можно было назвать цементом, поддавалось Дуниному напору и легко выкрашивалось. Дело застопорилось, когда она углубилась.

— М-да, этак я долго ковыряться буду, — расстроилась она.

Гаврила молча наблюдал за ней и отчаянно завидовал. Ему было стыдно, что он в первые дни своего пленения предавался самобичеванию вместо того, чтобы действовать! Он не представлял, что мог сделать, но обязательно надо было что-то делать.

— Ой! — хлопнула себя по лбу боярышня. — Чего это я туплю?

Она соскочила с маленького бочонка, на котором всё это время стояла и пыталась увеличить продух.

— Давай-ка я попробую тебя освободить, — предложила она. — Будешь помогать мне, кровь быстрее по жилам побежит и заживление синяков пойдет легче.

— Ты говорила, что мне отлежаться надо, — напомнил Гаврила, но сам уже потянулся к ней.

Если Евдокия сумеет его освободить, если она сможет, то… то… Он пока не знал, что будет, но сердце уже пыталось выскочить из груди. А ещё ему было радостно! Совсем не из-за возможного освобождения, а потому что она уделит ему внимание.

— Да ладно тебе, — отмахнулась от претензии боярышня, — кто старое помянет — тому глаз вон! Показывай свои железные богатства.

Гаврила протянул ногу. На ней был железный ободок и от него шла цепь. Крепилась она к стене.

— Э, теоретически ничего сложного нет, но без инструмента… — Дуня взялась терзать кончик растрепанной косы… бросила. Покрепче ухватилась за железку от бочки. Примерилась к ноге боярича и попыталась разжать обод, но железка не выдержала и сломалась, а боярич как-то болезненно зашипел.

— Ах ты ж, — вспыхнула Дуня, но теперь её инструмент имел острый край и тогда она начала ковырять бревно, к которому присобачили цепь.

— Гаврила, ну чего ты сидишь? Бери осколок и отковыривай от скамьи поперечную планку. Она послужит тебе дубинкой.

Их деятельность прекратил шум над головой. Что-то отодвинули и дернули за крышку, ведущую в подклеть.

Дуня всё бросила, метнулась на то место, где очнулась и разлеглась, как будто остаётся в беспамятстве. Это что бы её по-новой не одурманивали. Пусть видят, какая она хлипкая, беспомощная и несчастная.