Книга Узник, страница 47 – Максим Мацель

— Такое случается, Захар. Тебе ли не знать?

— На войне, ваше благородие, всяко может случиться. А вот одного в этом штурме Праги я никак в толк не возьму.

— Чего же?

— После штурма Варшава сдалась на милость Александра Васильевича Суворова. Ему бы впору отмстить подлым полякам за столько крови русской, безвинно пролитой. А он их пощадил. Мало того что не дозволил нашим солдатикам город разнести, так еще всех пленных поляков, что позже захватили, по домам отпустил до деток и жинок. В Варшаве его поначалу даже избавителем нарекли. Так и высекли на табакерке с брульянтами, что в подарок ему поднесли вместе с ключами от города.

— Что ж тебе непонятно, Захар? Суворов – истинный пример настоящего солдата. Он великодушен к врагу.

— А то! – Вахмистр повысил голос, в котором сейчас сквозило плохо скрываемое негодование. – Душа его великая впустую растрачена. Земляк мой сказывал, мол, хранцузы после эту баталью «Пражской резней» нарекли. А поляки давай им вторить. Про Суворова-избавителя уже успели позабыть. Сейчас он для них в чудовище обратился. И года не прошло.

— Тебе обидно, Захар?

— Как сразу услыхал, сердце от обиды зашлось. Уже успело отойти. Остыл. Кто я такой, чтобы их судить? Раз у них самих такая память короткая, и без моей злобы их Господь накажет.

— Ладно, Захар. И на том спасибо. Иди-ка проспись до полудня и в дорогу собирайся. Завтра поутру поедем.

— Нет, ваше благородие. Я уж и Ваньку, и Прохора поднял. Сейчас самое время ехать. Подальше от этого проклятого места.

— Ты чего, Захар? Умом тронулся? Глупости говоришь.

— Кабы глупости! Видал я его, Станислав, сегодня ночью, пока по кабакам шатался. Одним глазком всего, на миг. Но обмануться никак не мог.

— Кого видал?

— Людожора нашего. По вашу душу он в Варшаву пожаловал.

— Может, померещилось со страху?

— Бесстудно говорить такое, ваше благородие! Что я, калика юродивый аль дите малое? Как ни проси, Станислав, а боле я от вас ни на шаг не отступлю. И не пойду никуда. Чего еще выведывать? И этого хватило!

Стас задумался. Оснований не доверять своему опытному помощнику у него не было. Однако его беспокоил не сам Бергман и его возможное появление в Варшаве, а то, что про поездку Стаса знал только один человек – Репнин.

С Анжеем прощались долго. Поляк непрестанно вытирал влажные глаза и что-то нервно бормотал себе под нос. Он крепко обнял всех по очереди, включая смущенного Щеглова.

— Хорошей дороги, панове! – напутствовал он раскисших путников, которым поневоле передался его грустный настрой. – А ты, Захар, – обратился он к вахмистру, – приглядывай за Станиславом. Он вечно себе неприятности находит.

— Прощай, Анжей! Надеюсь, еще свидимся! – Стас обнялся с поляком.

— Ты до дядьки заедешь? – спросил его Анжей.

— Не знаю, – неуверенно ответил Стас. – Торопимся мы. И так столько времени даром потеряли.

— Съезди, Станислав. Порадуй старика. Кто ведает, сколько ему еще Бог отмерил?

— Тяжело мне снова в те места возвращаться.

— Ты, Станислав, не о себе думай, а о других.

Когда спустя несколько дней их экипаж приближался к Минску, Захар уверенно свернул с главного тракта, вопросительно глянув на Стаса. Видимо, Анжей все же надоумил вахмистра заехать в имение к дядьке, растолковав тому и дорогу. Стас никак не отреагировал, решив, что заскочит на час-другой, чтобы просто поздороваться. По мере того как они подъезжали все ближе к его родовому имению, сердце его заныло от тяжелых воспоминаний. Никто из спутников не задал ему ни одного вопроса. Похоже, Анжей позаботился и об этом, строго наказав всей компании не приставать к Стасу и ничего не выпытывать. Все, что нужно было, урядник рассказал им сам.