Книга Узник, страница 13 – Максим Мацель

На вопрос Стаса, осознавал ли Костюшко на заре восстания, когда поднимал горожан на мятеж еще в Кракове, что оно неизбежно обречено на поражение, пленник спокойно ответил:

— Конечно, Станислав. Я же военный. Инженер. И легко мог просчитать, какое превосходство в силе требуется для победы. Не говоря уже об отсутствии союзников, войне на три фронта, неискоренимых внутренних противоречиях, а вернее, предательстве среди польской шляхты и еще много о чем.

— К чему тогда было все это?

— Станислав, вам приходилось когда-либо держать данное слово вопреки здравому смыслу?

— Случалось. На войне подобное не редкость.

— Ха-ха. На войне куда чаще встречается обратное. Большинство людей дают обещания по соображениям и исполняют по обстоятельствам. Что, в общем-то, правильно, потому как рационально. До определенного момента. Внутри каждого существует черта, переступить которую он не в состоянии. Вот и я расценил нарушение взятого мною обязательства хуже смерти.

— Но ведь магнаты предали вас!

— При чем здесь шляхта? Я никогда всерьез не рассчитывал на них. Я дал слово простым людям, Станислав. Дорогой друг, вы когда-нибудь давали обещание сразу тысяче людей? А пяти тысячам? А целой нации? И при этом чтобы они смотрели на вас как на своего спасителя, ловили каждое ваше слово, каждый вздох. И мне было очевидно, что едва половина из них останется в живых. Остальные погибнут в боях.

— Их ждало неминуемое поражение!

— Да. Потому я и пошел с ними до конца, не считаясь с собственной жизнью. Однако позвольте, Станислав! Вы же сами понеслись сломя голову на сотню турок, чтобы вызволить какого-то русского пехотинца, притом совершенно вам незнакомого. Это было намного безумнее, чем наше восстание. И вы, и я поступили как должно, как продиктовали нам наши сердца. Помните нашу первую встречу и ваш вопрос о моих мотивах? Сейчас я повторю вам то же самое. У меня нет мотивов. Мною руководит высшая сила. Как, впрочем, и вами, и всеми остальными людьми на земле.

— Мною руководит стремление к свободе.

— К свободе? – Костюшко горько усмехнулся. – Нет, Станислав! Вы заблуждаетесь. Сейчас в вас говорит бывший раб. Абсолютную свободу человек обретает только внутри себя. Вам никогда не приходило в голову, что раб зачастую может чувствовать себя намного свободнее, чем его хозяин? Разве подобные моменты не случались с вами, когда вы рвали жилы за веслом на своей галере? А-а-а… видите! – воскликнул Костюшко, заметив смущение Стаса. – Удивительно, но и я это почувствовал именно здесь, в тюрьме. Общество же свободы не приемлет. Знаете, Станислав, мой друг Джордж Вашингтон – первый президент Североамериканских свободных штатов – с охотой принял мои идеи касательно звездно-полосатого флага нового государства. Он целиком срисован с герба нашего Сандомирского воеводства. А вот мою просьбу отпустить своих чернокожих рабов на свободу Вашингтон любезно проигнорировал. Свобода – штука сложная. Я всю жизнь был стеснен в средствах, зато у меня с избытком хватало идей о свободе. Но даже в самой свободной стране мира от меня, вернее, от моего стремления сделать всех граждан свободными попытались банально откупиться. Американский конгресс принял решение о выплате мне двенадцати тысяч долларов, лишь бы я поскорее убрался в Европу. Конечно, они о подобном не заикались, но для меня все было очевидно. Подозреваю, что и Екатерина попыталась бы купить меня, будь у нее больше времени. Свобода – такой же товар, как и все прочие, дорогой Станислав! Однако порой даже у лавочника – не у всякого хотя – найдется милая сердцу вещь, которую тот не согласится продать ни за какие деньги.