Книга Секрет актёрского мастерства, страница 27 – Инна Ласточка

— Бояться — нормально, — сказал Станиславский, помогая ей подняться на сцену. Его полупрозрачная рука не давала никакой опоры, но Муза приняла её из вежливости и уважения, ничего в сущности не ощутив. — Страх — это энергия. Направьте её на себя, на своё состояние в роли, пусть страх будет частью вашего «я», своеобразным клеем, соединяющим эмоции, игры и магию. Зритель приходит к меняющим, чтобы прожить то, что не может прожить в одиночестве из-за блоков, запретов, травм и социально-моральных норм, ваши эмоции передаются зрителю целиком, очищают, восстанавливают, лечат, меняют и дают жизнь. Катарсис в более полном смысле, чем его понимают обычные люди. Искусство всегда просто и всегда сложно. Всегда пугает и всегда привлекает. В каждом из нас есть страх и желание шагнуть в бездну, когда мы стоим на её краю — с искусством так же. В этом его прелесть. — Он подвёл Музу к зеркалу, через которое она вошла, и вежливо поклонился. — Идите, и помните: сцена — не место для демонстрации силы и таланта, это место откровения. Любите не себя в искусстве, а искусство в себе, и вы увидите, как вокруг вас меняется мир.

У Музы на глазах выступили слёзы.

— Спасибо вам, — прошептала она, краем глаза замечая Арлекина.

Рой в этот момент метнулся сквозь зеркало к ногам Станиславского, и тот поднял его на руки.

— Молодец, хороший пёс, — сказал он, поглаживая Роя между ушей.

В серый квадрат маленького окна под потолком пробился первый луч рассвета.

— Прощайте, — произнесла Муза и шагнула за раму.

— Я приду на вашу премьеру, — услышала она долетевшие вслед слова, но, когда обернулась, на сцене за зеркалом уже никого не было, остались лишь столики и одиноко стоящее фортепиано.

* * *

[1] Мизансцена — это размещение декораций, предметов и действующих лиц на сценической площадке соответственно разным моментам композиции спектакля.

Музе казалось, она только прикрыла глаза, как кто-то забарабанил в дверь так, что её подкинуло на кровати от неожиданности. Муза вскочила и, накинув на себя длинный кардиган, пошла открывать.

— Привет, — Адриан стоял перед ней в маске, одетый как и вчера, будто бы не только не переодевался, но и вовсе не ложился. — В столовую, помнишь?

Муза зевнула, прикрыв рот ладонью, и отворила дверь шире.

— Проходи, я сейчас оденусь.

Судочки так и лежали на столе с вечера, правда, Муза успела их помыть перед сном, поэтому Адриану осталось только собрать их в пакет. Пока он этим занимался, Муза умылась, заплела волосы в косу, надела форму[1], а сверху то, что выпало с полки в гардеробной — джинсы и футболку — схватила телефон и вышла. Адриан уже стоял у двери:

— Быстро ты. Идём, — он скрылся за дверью, а Муза в который раз в его присутствии ощутила тревогу и смутное беспокойство. Адриан, казалось, хотел быть доброжелательным, проявлял интерес, но его эмоции, улыбки, взгляды выглядели схематичными, будто бы он был высокотехнологичным роботом, который знает, как выражать эмоции внешне, но не чувствует их внутри.

Муза снова шла за ним по тёмным коридорам театра, только на этот раз не в сторону сцены, а куда-то вниз. Несколько поворотов, пара лестниц, и вот они уже входят в шумную столовую, освещённую светом белых длинных ламп, как в какой-нибудь больнице. Муза осмотрелась: прямоугольные столы, самые простые стулья, картины на стенах с изображением еды и напитков, справа от двери у дальней стены прилавок из четырёх секций, под стеклом каждой по дюжине самых разнообразных блюд — первое, второе, третье и десерт, сверху бокалы с компотом, чай, кофеварка, за прилавком двое грузных поваров, мужчина и женщина, суетятся, то и дело выдавая разогретую пиццу или тарелку с салатом.