Книга В объятиях Шиммерита, страница 9 – Катерина Кант

Он молчал, и в тишине я услышала, как рушится моя жизнь. Медленно, с хрустом, как ледяная глыба, которая трескается под ногами.

— Ваше высочество, — обратился к нему король, поворачивая свою седую голову. — У вас есть что сказать? Эта девушка была вашей невестой.

Кассиан наконец пошевелился. Он поправил манжету, отряхнул невидимую пылинку с рукава и посмотрел прямо на меня, холодно, не моргая.

— Я не могу защищать убийцу, — сказал он бесстрастным голосом, в котором не было ни сомнения, ни сожаления. — Если Солери виновна, пусть ответит по закону.

Мир рухнул окончательно, рассыпался в прах, и я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Что-то важное, что держало меня на плаву все эти годы.

Я не слышала, что сказал король, не слышала приговора. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, и единственное, что я видела сквозь эту мутную пелену — это лицо Кассиана, красивое и холодное, как мраморная маска, и лицо Морвен, на котором застыло выражение притворной скорби, и жадные, любопытные, равнодушные лица толпы. Я смотрела на них и не понимала: как? Как можно быть такой слепой? Как можно было не замечать того, что теперь казалось таким очевидным — его безразличия, её фальшивых улыбок, их переглядываний, которые я упрямо называла «дружбой с детства»?

— …приговаривается к казни через три дня, — донеслись до меня обрывки фразы, и слова эти упали в моём сердце, разрывая сознание на части.

Три дня. У меня осталось три дня жизни.

Стражники грубо и резко подхватили меня под локти, и поволокли прочь из зала, подальше от золотых канделябров и расписных сводов, подальше от короля, который уже отвернулся, потому что дело было сделано и не заслуживало больше его внимания. Я не сопротивлялась, потому что внутри меня всё оцепенело, застыло, словно меня саму превратили в камень.

Ноги волочились по полу, цепь звенела при каждом шаге, но я не чувствовала ни холода камня, ни боли в запястьях, только пустоту, огромную, как этот зал, и такую же безжизненную.

Я не плакала, не кричала, и не просила о пощаде.

Я просто шла туда, куда меня вели, и думала о том, как же глупо, как же наивно, как же по-детски было верить, что мир устроен справедливо, что любовь побеждает всё, а добро всегда торжествует.

За дверью, в сумраке коридора, меня ждала тьма.

И я шагнула в неё, даже не оглянувшись.

* * *

В новой темнице не было окон, только сырые каменные стены, покрытые слизью и тёмными пятнами плесени, и солома, которая давно уже превратилась в труху. Я сидела в углу, обхватив колени руками, прижимаясь спиной к холодному камню, и считала медленные, тяжёлые удары своего сердца, как удары колокола, отмеряющего последние часы моей жизни. Три дня. У меня осталось три дня, а потом меня казнят, и никто не вспомнит, что я когда-то жила, служила в замке, лечила людей.

Я не ела, не пила, просто смотрела в одну точку, на маленькое пятно света, которое пробивалось сквозь щель в двери, и думала о том, как быстро рушится жизнь, когда тебя предают те, кому ты верила.

Ночью, или днём, я уже потеряла счёт времени, потому что в темнице не было ни солнца, ни луны, ни даже намёка на смену дня и ночи — послышались шаги. Кто-то шёл по коридору, осторожно, стараясь не греметь сапогами, и я подняла голову, чувствуя, как сердце пропускает удар.