Книга В объятиях Шиммерита, страница 48 – Катерина Кант

Мила снова хлопотала у плиты, переставляя тяжёлые котлы с кипящим варевом, и я заметила, как она устало потёрла поясницу — видно, день выдался долгим, а сил у неё было не больше, чем у меня, — и как она, вздохнув, потянулась за солонкой на верхнюю полку, привстав на цыпочки. Её локоть задел край кастрюли, которая стояла на самом краю плиты, кастрюля качнулась, завалилась на бок и с таким оглушительным грохотом опрокинулась, что я вздрогнула, а кипяток разлился по её руке, обдавая кожу, и воздух наполнился резким, тошнотворным запахом ошпаренной плоти.

Мила закричала, от обжигающей боли, такой сильной, что у неё подкосились ноги, и она схватилась за столешницу здоровой рукой, чтобы не упасть. Я подбежала к ней и, взяв её за запястье, осторожно отвела руку, чтобы посмотреть на ожог, и у меня перехватило дыхание — на её коже уже вздувались прозрачные, наполненные жидкостью волдыри, кожа вокруг них покраснела, а местами побелела, обнажая глубокие, опасные слои, и я поняла, что ожог серьёзный, такой, который без лечения будет болеть ещё долго, а потом оставит страшный шрам, если вообще заживёт сам.

— Садитесь, быстро, — я усадила Милу на табурет, сама опустилась перед ней на колени и, взяв её руку в свои, закрыла глаза, стараясь не думать о том, что моей магии осталось так мало, что даже такое небольшое исцеление может стоить мне последних сил. Я сосредоточилась, чувствуя, как моя ослабшая, истончённая магия течёт сквозь пальцы — медленно, тяжело, будто пробивается сквозь завалы камней, — успокаивая боль, заживляя кожу, снимая воспаление, и Мила смотрела на меня с таким изумлением, с такой благоговейной благодарностью, что мне стало неловко, когда я убрала руку, и на месте страшного, пузырящегося ожога осталась только розовая, нежная полоска, как у младенца.

— Спасибо, госпожа, — прошептала Мила, а в её глазах стояли слёзы, от облегчения. — Вы и правда целительница.

— Это моя работа, — ответила я, чувствуя, как слабость снова накатывает, как мир перед глазами начинает покачиваться, и поняла, что даже такое небольшое исцеление отнимает у меня силы, которых у меня и так почти не осталось, и что ещё немного — и я упаду в обморок, как в первые дни, когда только переступила порог этого замка.

Позже, когда я вышла во внутренний двор, чтобы подышать свежим воздухом, потому что на кухне стало душно, и я боялась, что упаду лишусь чувств на глазах у Милы, я увидела Лукаса — одного из братьев-сирот, которые помогали на конюшне, — он сидел на скамейке, бледный и испуганный, прижимая к груди распухшую, посиневшую ногу, и его лицо было мокрым от слёз, хотя он старательно вытирал их рукавом, чтобы никто не заметил.

Подбежал Томас, и начал суетиться рядом, не зная, как помочь, и только повторял: «Я сейчас, я сейчас, я найду кого-нибудь», — но никуда не уходил, потому что боялся оставить брата одного.

— Лошадь лягнула, — выдохнул Лукас, когда я подошла. Его голос дрожал от боли, которую он пытался скрыть. — Я не хотел, она испугалась, я просто подошёл слишком близко, она испугалась и…

— Помолчи, — я опустилась на колени рядом с ним, осторожно, чтобы не причинить лишней боли, взяла его ногу в руки и, прикрыв глаза, сосредоточилась, чувствуя, как кость сместилась — перелом, не сложный, для меня, но такой болезненный для юноши. Я направила магию, ощущая, как кости медленно, с хрустом встают на место, как спадает опухоль, как уходит краснота, и Лукас выдохнул, будто только что вынырнул из ледяной воды, где задыхался.