Книга В объятиях Шиммерита, страница 47 – Катерина Кант

Но слабость не уходила. Она сидела во мне, как заноза, как напоминание о том, что каждый раз, когда я лечу Деймена, я плачу за это своей силой, своим здоровьем, своей жизнью, и скоро от меня останется только тень, пустая оболочка, которую он будет держать в своих объятиях, не замечая, что она уже не дышит.

Я смотрела в тарелку и думала о том, что Деймен заботится обо мне — по-своему, грубо, приказными фразами и распоряжениями через служанку, — но его забота не могла вернуть мне то, что я теряла, не могла остановить этот медленный, неумолимый процесс истощения, который начался в ту самую ночь, когда я впервые коснулась его груди своими дрожащими, испуганными ладонями.

И от этого осознания внутри меня разливалась странная, почти болезненная пустота, которую не мог заполнить ни горячий суп, ни мёд, ни даже его запах, всё ещё витавший в воздухе, смешиваясь с ароматом свежего хлеба и сырой, холодной магии.

* * *

Когда я вышла из комнаты, держась за стену, потому что мир всё ещё слегка покачивался перед глазами, замок встретил меня привычной суетой — где-то внизу, на кухне, гремели кастрюли, слышались приглушённые голоса, а в воздухе витал такой аппетитный запах свежеиспечённого хлеба и жареного мяса, что у меня заурчало в животе, хотя я только что закончила завтрак.

Я направилась на кухню, потому что не знала, куда ещё идти, и потому что мне хотелось тепла — не от камина, а человеческого, живого, которое дарили эти люди, изгнанники и беглецы, с их тихими разговорами и привычной, будничной заботой друг о друге.

Застав Милу у плиты, я остановилась в дверях и долго смотрела, как она помешивает что-то в большом котле, как её лицо раскраснелось от жара, как она вытирает лоб тыльной стороной ладони и улыбается своим мыслям, и вдруг поняла, что эти люди, которые ещё недавно казались мне чужими и пугающими, стали для меня почти семьёй — единственной семьёй в этом мрачном, проклятом замке, где каждый прятал свою боль за маской покорности или ворчливой отстранённости.

— Вы сегодня бледная, госпожа, — заметила Мила, в её голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная тревога, что у меня защипало в глазах. — Хозяин вас совсем замучил своим лечением?

Я вспыхнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам, но не стала оправдываться, не стала объяснять, что это я лечу его, а не он меня, и Мила понимающе усмехнулась, будто прочитала все мои мысли по одному лишь моему смущённому лицу.

— Не надо отвечать, я и так вижу, — она отвернулась к плите, помешивая варево длинной деревянной ложкой, а её голос стал тише, почти задумчивым. — Он к вам хорошо относится. Лучше, чем к кому-либо из нас. И это… это пугает.

— Почему пугает? — мой голос прозвучал тихо, потому что я боялась услышать ответ.

— Потому что он никогда никого не боялся потерять, — Мила обернулась, и я увидела в её глазах такую непривычную, почти пугающую горечь, что у меня сжалось сердце. — А вас — боится. И это делает его уязвимым. А уязвимый Деймен — это тот, кого я не знаю. И честно говоря, не хочу знать.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что боялась даже думать о том, что Деймен может меня потерять — эта мысль казалась мне такой чудовищной, такой неправильной, что я отгоняла её каждый раз, когда она подкрадывалась к моему сознанию.