Книга Лунное солнце, страница 57 – Ева Верми

— Получается, Полярис, терпи! – донеслось до моего слуха. Я осознал, что оглох, сдавливая дощечку все сильнее, пока она не переломилась прямо во рту.

И тогда я представил Нивис. Ту, которую когда-то полюбил, и ту, что сейчас спала в моей комнате. Ради нее я смиренно ждал, когда мышцы перестанет сводить, когда огонь Калор уймется. Нивис, Нивис, Нивис…

Глаза заволокло. Мне явилась она. Глубоко беременной. Окружение возвещало о том, что мы где-то в Аэтерне. Мимо промчалась Мила, играя в догонялки с Аче. Смех Саянуса донесся откуда-то с улицы. Нивис же сидела в кресле в некогда любимой гостиной и с любовью смотрела на меня.

— Я думала, ты забыл про меня, – сказала она, улыбнувшись. Я несмело шагнул к ней. – Малышка решила извести меня сегодня.

— Правда? – только и спросил я, разглядывая ее мягкое лицо и округлый живот. Она скривилась.

— Дай руку, – сказала она, протянув свою, а затем приложила мою ладонь к животу. Какое-то время я ничего не чувствовал, как вдруг ощутил парочку сильных ударов! Нивис хохотнула, поглаживая живот. А я сел на корточки и, прислонившись к ней, твердо сказал:

— Доченька, перестань, маме же больно. Хочешь расскажу тебе сказку?

— Ей нравится, когда ты разговариваешь с ней: сразу успокаивается. Мне уже так не терпится увидеться с ней, солнце.

Щемящая радость заполнила все мое существо. Вот та жизнь, которой нас обоих лишили. Я рвался к ней все это время, только не верил себе. Не верил ей. Еще один год впустую.

Я поднял глаза на Нивис, она улыбнулась еще шире, погладив меня по щеке. И мы с ней наконец поцеловались. Все прошедшие годы я даже в мыслях не делал этого. В нос ударил запах морозной свежести, свежего снега и боры[1].

«Моя Нив. Я так скучал по тебе. Убегая от тебя, я до помутнения хотел обратно. Хотел вернуться домой, но не знал, где он».

— Полярис!

Пощечина вывела меня из видения. Я старался проморгаться, потерявшись в пространстве и времени. Предсказание? Что это сейчас было?

Родной запах по-прежнему витал в воздухе, а щеки казались влажными. Это было так реально, что я не понимал, где нахожусь, пока не наткнулся глазами на Калор.

— Слышишь меня? Ты как?

Я приложил руки к голове, осознав, что наручей уже не было, как и острой боли, только легкое жжение. Мне не нужно было смотреть на грудь, чтобы понять, что татуировка выжжена. Но я все же опустил взгляд. Краснота сходила, рисунка больше не было.

Половинки дощечки я выплюнул, поднявшись на ноги и вновь свалившись на скамью. В меня будто разом ворвались все чувства. Сердце то сжимало до хрипа, то оно резко ускорялось, в груди щемило, горело и тянуло одновременно. И за всей этой лавиной ощущений, стояла одна-единственная мысль:

— Я люблю ее. До одури люблю ее, – прошептал я, сам даже этого не осознавая. По щекам катились слезы от легкости, с которой я это сказал и от согласия с самим собой. Сбившееся дыхание мешало говорить, но я попробовал: – Калор… Калор, я как в плену был, а сейчас с меня будто оковы сняли. Я… я должен идти!

Вскочив на трясущиеся ноги, я промчался мимо ошеломленной Калор к лестнице, пока волна не схлынула. От бессилия я опустился на ступени и зажал голову руками. Как я буду вымаливать у нее прощение? Да, она сказала, что все еще любит, не бросила меня ночью, хотя могла. Но и что?