Книга Крапива, страница 81 – Даха Тараторина

— Так и что же? Сядем тут да помрём?

Шатай пожал плечами и… сел, завернув под себя ноги.

— Шатай?

Он и не взглянул на неё. Тогда Крапива приблизилась и опустилась на колени перед шляхом.

— Тяжко тебе?

Серые глаза источали холод – две льдины посреди жаркой степи. Пропала задорная добродушная улыбка, залегли глубокие морщины, разом состарившие юношеское лицо. Всё это ответило заместо Шатая.

Крапива вдавила в колени стиснутые кулаки. Отчего так больно бывает, когда делаешь благое дело? Отчего, чтобы спасти одного, приходится мучать другого?

— Прости меня…

— Дочэри Рожаницы не к лицу просить прощэния.

— Да что ты заладил! Рожанице до меня дела нет! – бросила Крапива, и тут же пожалела о сказанном: щедрую богиню оскорбить! Но куда тут остановить рвущуюся обиду! – Знала бы, что сдеется, то проклятое поле за версту обходила бы! А теперь… Теперь… Что мне оставалось, Шатай? Если не верну Власа живым, Посадник Тур от Тяпенок камня на камне не оставит! Всего меньше я хотела ещё и тебе беды принести, да деваться некуда…

Влас глядел на них напряжённо и в кои-то веки молчал. Хотя много что добавить мог, а лучше тоже повиниться.

— Я сдержу, слово, Шатай. Просила взять… пойти ко мне в мужья, и не отрекаюсь! Из-за меня ты лишился семьи, так станешь частью моей.

Шатай выставил меж ними раскрытую ладонь. Позволить бы ей коснуться щеки… Но тело быстрее разума, и Крапива шарахнулась. Этой рукой Шатай перерезал горло двум соплеменникам; лишил жизни Холодка; бил Власа, вымещая злость.

Шлях замер и медленно убрал ладонь.

— Нэт, аэрдын. Нэ сдэржишь.

Прежде, чем Крапива успела возразить, он встал и схватил тряпицу, что закрывала рану Власа на животе. Осмотрел и грубо надавил на вспоротый шрам, сильнее смачивая кровью. Влас наугад брыкнулся, но шлях успел отойти.

— Ты что творишь?!

Пока лекарка осматривала больного, шлях поднял меч, обтёр о штанину и занёс над головой аэрдын. Он схватил её за косу. Крапива взвизгнула и закрылась локтем. Влас рывком сел, спасая девку от удара, но клинок успел свистнуть, отсекая… всего-навсего прядь золотых волос.

А Шатай, ни слова не говоря, уже снова сел на землю.

Крапива ощупала шею, к счастью, не разделённую надвое. Короткая прядь пощекотала висок, но кожу лезвие не задело.

— Ты что творишь, шлях? Ополоумел?! – взревел княжич.

Дальше Шатай сотворил такое, что язык не повернулся бы его хулить. Он срезал полоску плоти с той руки, где было сломано запястье. Выложил в ряд тряпицу, пшеничный локон и кусок мяса, после чего прямо мечом принялся копать.

— Умом тронулся, – прошептал Влас.

Крапива успокаивающе зачастила:

— Шатай, миленький, не надо! Положи меч…

Сухая чёрная земля не поддавалась. Он срывал ногти, расцарапывая её, и тупил клинок.

— Хороший меч… был, – пробормотал Влас.

Шлях не останавливался.

Когда ямина стала глубиной с три пальца, он опустил в неё плоть, положил рядом волосы Крапивы и выжал кровь из тряпицы. А после зарыл и низко наклонился, прижимаясь лбом к холмику. Губы его шевелились, но песнь, что он пел, не предназначалась для людского слуха. Её слышала лишь Степь.

— Прими детей своих, исстрадавшаяся мать. Прими, не гони неразумных. Омоем ноги твои, разогнём старые пальцы, морщины разгладим… Прими, мать, дозволь умыть слезами, дозволь поднести мяса и напоить алой водой, дозволь озарить тёплым светом. Прими в свои объятия.