Книга Крапива, страница 132 – Даха Тараторина

— Стэпь давно мэртва! – выплюнул Брун. – Она большэ нэ командует нами! Мы сами сэбэ хозяева!

Единственный глаз калеки хитро прищурился.

— Знаешь, отчэго Стрэпэт нэ убил мэня сразу послэ того, как я на нэго напал? Оттого что я слышу Стэпь. Вы, молодые, – сказал он, – давно оглохли. Величаете калекой мэня, а сами… Зэмля гнэвится. Зэмля сама рэшает, кому жить, а кому умирать.

Брун выхватил меч и приставил к горлу старика.

— Да? И что же скажэт стэпь, если я убью тэбя против её воли прямо сэйчас?

Кривой недобро улыбнулся.

— Она скажэт, что ты дурак.

А после вложил всю силу, каковую имел, и дёрнул. Видно, и в самом деле Степь помогла и покачнулась под ногами Бруна. А может, придавливая верёвку, он неловко встал. Но силы старика достало для того, чтобы обернуть мальчишку навзничь и отнять меч. Метал рассёк мокрую петлю и освободил Кривого от привязи. Тот же металл мог бы оборвать жизнь нахальному юнцу, не уважающему старость. Но Степь не напела калеке о смерти Бруна. Бруну ещё предстояло свершить нечто важное.

Покинуть лагерь старику не составило труда. Множество воинов, друг с другом не знакомых и меняющихся после каждой битвы не стали опрашивать шляха, уверенно пересёкшего становище. Верный конь узнал седока ещё прежде, чем тот приблизился и, стоило Кривому взнуздать мерина и забраться в седло, понёсся так, что не нагнал бы самый быстрый срединный скакун. Но погони и не было. Видно, Степь и впрямь огласила свою волю.

— Ты, харя шляховская. Подь сюды!

Шатай медленно повернулся. После увиденного он и самой Рожанице был бы не рад, что уж говорить о тяпенских парнях, ищущих неприятностей.

— Ты нэ смэешь отдавать мнэ приказы. – Он зорко осмотрел говорящего. От стоптанных лаптей до мозолистых пальцев и выгоревших на солнце волос. По всему видать, что парню, как и тем четверым, что явились с ним, привычнее было держать грабли да лопаты, чем оружие. Да и нынче, задумав недоброе, они прихватили не мечи, а вилы с серпами. Шатай добавил: – Ты зэмлэдэлэц, а нэ воин.

— Ты поглянь, как язык коверкает! Не ошибся Первак, шлях это! – торжествующе вскинул вилы самый высокий.

Тот, кого назвали Перваком, тоже не отмалчивался:

— А я сразу его узнал! Холодка-то этот паскудник и прирезал!

— Ну, держи ответ! Ты Холодка в Тень отправил?

Шатай передёрнул плечами. Ему сейчас только тех, кого он зарезал, вспоминать не хватало…

— Я убивал многих. Но ни у кого нэ спрашивал имэни. И ваши знать тожэ нэ жэлаю.

Вперёд вышел детина, способный свернуть шею тощему Шатаю одной левой. Кузнец Робко слыл спокойным малым и кулаками махать не привык. Мало кто мог раззадорить его настолько, чтобы втянуть в драку. Но, коли уж такое случалось, противники кузнеца обыкновенно уходили с извинениями. Робко сказал:

— Что же, моего имени можешь не запоминать. А вот Холодка вспомнишь, погань степная. Он мне как брат был!

И ударил, боле не раззадоривая себя подобно трусливому кобелю. Шатай увернулся от привычного к кузнецкому молоту кулака, но Первак тоже времени зря не терял, зашёл сбоку и вдарил черенком лопаты шляху по виску.

В голове зазвенело. Пятеро противников вдруг превратились в дюжину, а земля ушла из-под ног. Серп свистнул над теменем, шлях чудом успел пригнуться, но откуда-то сбоку снова пришёл удар, а после кто-то подхватил его под мышки. Дальше били чем попадёт, не разбирая, по лицу, по животу или по спине. Разве что на вилы не нанизали сразу, надеясь позабавиться для начала. А Шатай висел, обмякший, в чьих-то объятиях, голова его безвольно моталась из стороны в сторону под ударами. И стоит ли противиться, если та, ради кого он прибыл в логово врага, уже сделала свой выбор? К чему аэрдын шлях, который, и верно, пролил кровь её односельчан? Она уже нашла утешение в объятиях княжича…