Книга Они придут, страница 83 – Альбина Нурисламова

Человека, который работал на ярмарке клоуном на ходулях.

Того самого, которого Радован…

— Ты убил меня, — густым, холодным голосом произнес мертвый клоун. — Почему не рассказал внуку всей правды, хотя отлично знаешь, почему я прихожу именно за тобой? Тебе известно, что я не просто так упал — ты был виноват в моем падении!

Это была правда. Радован был хулиганистым мальчишкой, а клоун казался подходящей мишенью. В тот вечер Радован прихватил на представление рогатку. Хотел позабавиться, посмотреть, как клоун растеряется, свалится с ходулей, что станет делать, как оправдается перед публикой.

Радован был самым метким из всех ребят, он выстрелил — и угодил клоуну в лицо. Артист от неожиданности и боли потерял равновесие, упал.

Да, все верно: он виноват, он и никто больше. Радован опустил руки, уронил ружье. Понял, что пришел его час — и принял это. Сколько можно убегать? Тогда, давно, клоун на ходулях не добрался до него, но в итоге сумел сделать это — через Сашу.

— Я упал, мне было плохо и больно — а все хохотали, и ты, мой убийца, — громче всех. Чувствовал себя героем? — Нарисованная улыбка на мертвом лице стала еще шире. — Из рогатки ты меня подстрелил, но этой ночью твое ружье против меня бессильно. Настал мой черед смеяться!..

…Маленький Саша услышал выстрел и подумал, что дедушка победил монстра. Он сильный, храбрый и умный, куда там жалкому клоуну на ходулях. Сейчас нужно ждать, чтобы дедушка вернулся домой.

Однако Радован больше не возвратился. Перепуганный, растерянный Саша в итоге позвонил маме, и они с папой подняли тревогу.

Приехала полиция, обнаружила пожилого мужчину лежащим посреди кукурузного поля. Радован был мертв, смерть наступила от сердечного приступа. Ружье, из которого он успел сделать всего один выстрел, валялось рядом.

Правда, полиции так и не удалось установить, в кого же стрелял Радован, ведь никаких следов вторжения, чужого присутствия не обнаружилось.

Внук покойного, шестилетний Саша Тошич, утверждал, что ночью приходил клоун на ходулях, но кто же станет принимать на веру слова маленького мальчика?

Большинство людей находят меня странной — и внешне, и по характеру, и в общении, я давно привыкла к этому.

В июне мне исполнилось двадцать два, но выгляжу я от силы на шестнадцать, и алкоголь мне до сих пор отказываются продавать, пока не предъявлю паспорт. Впрочем, я все равно не пью спиртного. Попробовала, но выяснилось, что, кроме головной боли и тошноты, ничего не испытываю.

Я худая, даже тощая, и бледная. Глаза светло-серые, почти бесцветные, и такие же волосы. Рост — метр пятьдесят два, бараний вес. Тонкий голос, тонкий волос — так бабушка говорила, и у нее это значило, что я никакая, пустая.

С двенадцати лет я росла в детском доме. Нет, жалеть меня не нужно — по крайней мере, точно не по этой причине. В казенном учреждении было не так уж плохо, а иногда и хорошо. Спокойно. Директор нашего детдома была хорошей женщиной, детдом находился в центре города, мы были на виду, постоянно приезжали проверки, комиссии, проводились мероприятия — то есть, понимаете, не было всякой жути, про которую часто пишут книги и снимают кино: воспитанников не били, не издевались над ними, не насиловали. И дедовщины не было, и учителей-извергов. Когда пришло время уходить во взрослую жизнь, мне жаль было покидать это место.