Книга Инспектор артефактов, страница 25 – Даниил Светлов

— Мы назвали их авгулами. От звука «авгл». Понимаешь, они умеют лаять. Вернее, издавать звуки, похожие на собачий лай. Авгл-авгл. Вот так.

— А моя?

— Твоя — самочка. И с ней проблема.

Наконец мы дошли до вольера.

Сначала шли секции со служебными собаками, потом — с другими земными животными. И уже в самой дальней части — отдел мутантов и диковинных тварей.

Авгулы — уже подросшие, мускулистые, с одинаковыми ошейниками — радостно носились, играли, подбегали к Холодову, который стоял у сетки и молча наблюдал. Холодов — главный кинолог Конторы, Борис Иванович. «Зверь», за глаза и в лицо. Молчаливый, жёсткий с людьми, нежный с животными. Пахнет от него псиной и травой, пальцы искусаны.

— А где моя? — спросил я.

Холодов кивнул в дальний угол.

Она сидела там одна, отвернувшись от всех. Голова опущена, тело обмякло. Другие щенки подбегали к ней, тыкались носами, пытались привлечь к играм. Она не реагировала, только отворачивала морду и смотрела в стену.

— Не ест почти, — сказал Холодов. — Не контактирует. Не поддаётся дрессировке. Ни на какие команды.

— А трансформация?

— Ни разу. Даже не пыталась.

Владимир Михайлович развёл руками:

— Мы исчерпали все методы. Ты же у нас с животными умеешь. Может, попробуешь?

Я подошёл к ней. Она не подняла головы. Я опустился на корточки, осторожно протянул руку и положил ей на голову. Шерсть была уже не жёсткой — мягкой, но тусклой. Под пальцами — впалые бока, выступающие рёбра.

— Привет, — тихо сказал я. — Помнишь меня?

Она не шелохнулась.

Я закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов — как учил Тензин. Дыхание выровнялось. Шум вокруг ушёл. Осталось только ощущение — чужое, неровное, рваное. Я почувствовал вибрации, тонкие и прерывистые. Страх — такой плотный, что его можно резать ножом. Отчаяние — густое, липкое, как та слизь на полу пещеры. Одиночество — такое огромное, что оно не помещалось в этом маленьком теле.

Она была одна. Всегда. Среди чужих, которые не понимали. Среди людей, смотревших на неё как на эксперимент. Среди других авгулов, которые играли, а она не умела. У неё не было никого.

Я почувствовал это так отчётливо, что защипало в глазах.

«Я здесь, — подумал я. — Не словами. Просто присутствием. Теплом. Обещанием. Я не сделаю тебе больно. Я буду заботиться о тебе. Я стану твоим другом».

Не знаю, как долго это продолжалось. Минуту. Пять. Десять.

Под моей ладонью что-то шевельнулось. Я открыл глаза. Она подняла голову и смотрела на меня — те же огромные чёрные глаза, но в них уже не было того слепого ужаса. Только усталость и осторожное, робкое любопытство.

— Поешь, — сказал я.

Взял с миски немного корма, положил на ладонь и протянул к её морде. Она помедлила, потом осторожно, едва касаясь, слизнула корм с моей ладони. Потом ещё раз. А потом сама, шатаясь, подошла к миске и начала есть.

Я не оборачивался, но чувствовал на себе взгляды Владимира Михайловича и Холодова.

С тех пор я стал заходить к ней время от времени — иногда после работы, иногда между делами, без системы, как получалось. Приносил еду, сидел рядом, говорил с ней, даже когда она не смотрела. Она постепенно привыкала к моему голосу, к запаху, к рукам. Уже не шарахалась, когда я заходил, и всё чаще сама подходила ближе — сначала на шаг, потом ещё.