Книга Инспектор артефактов, страница 27 – Даниил Светлов

Настя пыталась наладить контакт: звала, угощала, тянулась погладить. Василиса замирала, напрягалась и уходила. Потом перестала.

Они просто старались не замечать друг друга.

Холодное перемирие.

Я не знал, надолго ли.

1.

Через пару недель после того, как Настя переехала, утро началось обычно — если не считать того, что под рёбрами с самого пробуждения стоял неприятный холод. Не резкий, не болезненный — такой, который появляется, когда ты уже что-то упустил.

Я сидел в своём кабинете, разбирал вчерашнюю сводку по Кунсткамере — ничего нового, пыль и тишина. Где-то в коридоре бегали — Витальевич, наверное, снова гонял молодых. Дверь открылась без стука. Горелов вошёл с папкой в руках и привычным выражением лица: не то устал, не то зол.

— Денис, у тебя завтра проверка в Эрмитаже, — сказал он, кладя папку на стол. — Отдел Востока. Иранская коллекция. Там пара предметов по учёту проходит, надо глянуть, не фонят ли.

— Зачем я? — спросил я. — Там же штатные смотрители есть.

— Штатные смотрители не чувствуют артефакты за версту. А ты чувствуешь.

Он сделал паузу, как будто хотел на этом остановиться, но всё-таки добавил:

— Пока чувствуешь.

Я не ответил. Горелов перелистнул страницу в папке, словно проверяя цифры, потом поднял голову.

— И да… зайди к Морозовой. Она тебя хотела видеть.

Я посмотрел на него внимательнее. Морозова не вызывала просто так. Если она звала — значит, либо кому-то нужна была голова на плаху, либо кому-то нужна была моя.

— О чём?

— Не знаю, — Горелов пожал плечами чуть быстрее, чем обычно. — Не моё дело. Она в Адмиралтействе. Сказала, чтобы сегодня зашёл.

Он вышел. Папка осталась лежать на столе.

Я смотрел на неё и чувствовал, как холод под рёбрами становится плотнее.

2.

На следующий день я пришёл в Эрмитаж к открытию. Отдел Востока — высокие потолки, тяжёлые люстры, запах старого дерева и пыли. Хранительница, женщина лет шестидесяти в строгом костюме, провела меня в подсобку.

— Вот, — сказала она, указывая на стеллаж. — Два предмета. Кинжал и блюдо. Оба числятся в основной коллекции, но в последней плановой проверке дали лёгкое отклонение.

Кинжал оказался чистым. Я держал его минуту — ничего.

Блюдо дало холод. Чуть глубже, чем должно было при таких показаниях. Почти незаметно, но не ноль.

Анализатор на телефоне показал лёгкую рябь.

— Ничего опасного, — сказал я. — Но пусть лежит отдельно. Раз в полгода проверяйте.

Хранительница кивнула.

После проверки я не пошёл к выходу.

Эрмитаж — место, которое я люблю даже после двадцати лет работы. Люблю залы, запах старого дерева, свет с высоких окон. Стоять перед вещами, которые видели столько, что ни одному человеку не снилось. Когда есть время — захожу в пару залов. Смотрю на знакомое. Привожу мысли в порядок.

Сегодня это было нужно.

Морозова ждала в Адмиралтействе. Зачем — я не знал. Но Горелов сказал «зайди» таким тоном, что вопросы стали лишними. Значит, что-то серьёзное.

Я остановился перед «Блудным сыном в таверне».

Картина, которую я знал с детства. Молодой человек в берете с пером, с бокалом в руке, женщина на коленях. Весёлые, беззаботные, пьяные от вина и друг от друга. Рембрандт написал их, когда был молодым, когда Саския ещё была жива — когда всё ещё складывалось.