Книга Инспектор артефактов, страница 29 – Даниил Светлов

— Ты понимаешь, что я не враг тебе, Денис, — сказала она тише. — Я работаю. И ты работаешь. Просто у нас разные инструменты.

— Я сделаю, что нужно, — сказал я.

Чёрный поднялся, взял кейс и вышел. Дверь закрылась тихо — почти аккуратно. Морозова осталась за столом.

Я встал, коротко попрощался и вышел.

4.

Из Адмиралтейства я пошёл пешком.

Не к машине. Не в Контору. Просто — в сторону Дворцового моста. Ноги сами понесли.

Ветер дул с Невы — обычный петербургский ветер, который не бывает тёплым даже в августе. Он лез под тонкую рубашку, пробирал до костей. Справа, за рекой, стояла Петропавловка — шпиль уходил в серое небо.

Я вышел на мост. Высоко. Подо мной — Нева. Тяжёлая, почти чёрная, с редкими белыми барашками.

Рядом, по мосту, тащился троллейбус. Люди в нём сидели, кто-то стоял, держась за поручни. Обычный вечер. Обычный город.

Я шёл и думал.

«Ресурсы либо работают, либо их складируют».

Система, которой я служил двадцать лет, не была злой. Она была прагматичной. Она не убивала людей, она управляла рисками. И если ты становился риском, тебя «складировали» — изолировали, стирали память, помещали туда, откуда ты уже не мог навредить.

Настя не была риском. Она была человеком, которого я люблю.

И система только что сказала мне: либо ты её контролируешь, либо мы её забираем.

Я знал, что подчинюсь. Потому что другого выхода не было. Это знание было хуже любого приказа.

Мимо прошла женщина с коляской. Ребёнок спал, укрытый пледом. Колёса тихо шуршали по асфальту.

Я шёл дальше. К дяде Славе.

Библиотека Академии наук встретила меня запахом старых книг и тишиной. Не той казённой, как в Адмиралтействе, а живой — той, которая бывает только в местах, где знания накапливаются веками. Я поднялся по лестнице, кивнул знакомому библиотекарю, свернул в боковой коридор.

Спецотдел находился в самом конце. Дядя Слава редко пускал туда посторонних, но для меня дверь была всегда открыта.

Он сидел за своим столом, как всегда, в окружении книг и папок, в своей клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним стояла чашка давно остывшего чая. Увидел меня, отложил очки и внимательно посмотрел.

— Ну, — сказал он. — Что на этот раз?

— Морозова вызывала, — сказал я, садясь напротив. — И Чёрный. Три недели. Если я не контролирую Настю, они её изолируют.

Он помолчал, потом спросил:

— А что с ней? Почему она вдруг стала для них проблемой?

Я рассказал. Про Ловец. Про то, что Настя начала рисовать то, что не могла видеть. Про сны, которые стали явью. Про дар, который просыпается сам собой.

— Она не искала этого, — сказал я. — Он пришёл сам. Через Ловец.

Дядя Слава покачал головой.

— Не совсем так. Такие вещи редко дают дар с нуля. Скорее будят то, что уже было внутри.

— Думаешь, у неё это было всегда?

— Думаю, да. Большинство людей получили бы от такого Ловца только кошмары. А она начала видеть.

Я помолчал.

— И Морозова знает?

— Знает, — ответил я. — И Чёрный тоже. Они знают про её рисунки. Про дар. Я не понимаю, откуда.

Дядя Слава усмехнулся — горько, без веселья.

— Они знают потому, что им сказали, Денис. А им сказали те, кто видит всё. Даже то, что ты сам пока не замечаешь.

Он встал, прошёлся по комнате. Я редко видел его в движении. Обычно дядя Слава сидел. Но сейчас он ходил, и это меня насторожило.