Книга Невеста Волка, страница 26 – Зоя Берг

— Пока нет. Но женщина говорит громко. Очень.

— Прекрасно, — отзывается Мария Петровна. И это «прекрасно» настолько безупречно, что даже самому последнему идиоту стало бы понятно насколько все на самом деле ужасно.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Потом на закрытую дверь. Потом снова на Игоря.

— Таааак, — тянет Мария Петровна. — Если женщина не права, то это просто сканадал. А вот если права… это реальная проблема. Совсем другого масштаба.

Логично. Раздражающе логично.

— А Влад? — спрашиваю глупо.

— Владислав Андреевич недоступен как минимум ближайший час, — отвечает Мария Петровна. — Связь есть, но отвлекать его на истерику у ворот без предварительной оценки я не намерена.

— Истерику у ворот? — фыркаю. — Но… Если я правильно поняла там женщина и больной ребенок.

Мария Петровна поджимает губы.

— Маргарита Николаевна, истерика — это форма. Причину мы сейчас и выясним.

Вот опять. Ровно, холодно, без сантиментов. И отчего-то я не могу решить, хочу ее встряхнуть или встать рядом и записывать, как у нее это получается.

— Я… вообще я смотрела сегодня бумаги фонда, — размышляю вслух. — Но только общую структуру. Не конкретные кейсы…

— Уже что-то, — замечает Мария Петровна.

И я вдруг очень отчетливо понимаю, что мне дают выбор. Очень условный, конечно. Такой, в котором один вариант сразу делает тебя трусливой дурой, а второй — добровольно втягивает в чужую систему с головой.

— Что нужно от меня? — решаюсь я.

Глаза Марии Петровны чуть расширяются. Не ожидала, да? Или наоборот…

— Пока ничего героического, — отвечает она. — Присутствовать. Слушать. Если речь пойдет о документах фонда, возможно, вы вспомните что-то из того, что успели просмотреть.

— А если она начнет орать?

— Тогда вы… надеюсь… сохраните спокойствие.

Игорь опускает взгляд, пряча реакцию. Замечательно. Даже молчаливая гора мышц, у которой, оказывается, в анамнезе марафоны и воспитание, уже в курсе, что я способна вспыхнуть как спичка.

— Ясно, — говорю я сухо.

Мы идем через холл к передней части дома. За окнами уже почти ночь — влажная, синяя, с редкими бликами фонарей на мокрой плитке двора.

На ходу Мария Петровна коротко бросает:

— Что именно вы смотрели по фонду?

— Общие расходы, попечителей, мероприятия, список консультантов…

Она кивает.

— Значит, будете слушать и не делать поспешных выводов.

— Это вы мне сейчас очень тонко напомнили, что мой рот иногда живет отдельно от головы? — не выдерживаю.

— Я бы не стала формулировать это столь безжалостно, — отвечает она.

То есть именно так. Почти улыбаюсь. Почти.

Мы выходим во двор и вместе с сыростью и запахом мокрой земли врывается женский голос — срывающийся, уставший, высокий от нервов.

— … мне плевать, кто вы! Мне обещали! Вы понимаете? Обещали!

Я сбегаю по ступеням. Мария Петровна и Игорь за мною. Быстро-быстро — к главным воротом. Там в свете прожекторов, стоит женщина.

Тонкая куртка, промокшие волосы. Лицо молодое, но осунувшееся, стареющее от постоянной тревоги и страха. Рядом мальчик лет восьми, худой, в шапочке и курточке. Он держится за ее руку и кашляет сухо, надсадно — так, что у меня внутри все сжимается.

И меня моментально прошивает злость. Не на нее. На весь этот дом с его коврами, фондами, картами с лимитом и разговорами о приемах. Царство-государство, блин. А тут ребенок замерзает!