Книга Кто не спрятался, я не виновата, страница 47 – Варвара Шестакова

— Мне кажется, все сценаристы в глубине души мечтают о писательстве, – продолжала я. – Или же скорее так: неудавшиеся писатели уходят в сценаристы.

Я пошла в наступление – наступала на собственный страх, что внезапно и необъяснимо сел мне на плечи, и оттого они становились неподъемно тяжелыми. Спинка стула впилась в лопатки, но мне сложно было пошевелиться. Если бы мне в тот момент сказали встать, я свалилась бы на пол – ноги словно набились ватой.

Мартин Долан посмотрел на меня с немым недоумением, затем резко отодвинул лежащую на краю стола книгу, так, что она едва не упала на пол, тем не менее задела карандаш, и он глухим стуком ударился об пол прямо возле моей ноги. Я нагнулась, чтобы поднять его, но тот предательски укатился дальше, под стол, ударился о его ногу, зашнурованную в ботинок из темно-коричневой кожи.

В обычной жизни он редко выходил из себя, окружающим действительно стоило труда вывести его из непоколебимого забытья. Но в тот вечер мне почти удалось вырвать его из неведомых мне пока размышлений.

— Ну, вообще-то, мадемуазель, сценарное искусство – вполне самостоятельный жанр. – На его бледной шее проступила вена так отчетливо, что можно было увидеть, как бежит кровь. Его реакция говорила мне, что я попала в цель и что интервью, увы, будет недолгим. – Да и разве то, что вы говорите, нельзя отнести и к журналистике? Разве журналисты не хотели бы быть писателями?

— А мне всегда казалось, что писать сценарии – все равно что писать инструкцию к стиральной машинке. – Я пошла в наступление. – «Нажмите сюда, поверните ручку, залейте воду… И тут свет должен померкнуть, камера медленно перемещается в сторону главной героини. Во весь экран мы видим ее испуганные глаза. К ней подбегает герой. Целует ее. Занавес. Конец. Белье постиралось, можете выгружать». Потом ваш вымученный текст попадает в лапы всезнающему режиссеру, и он легким движением руки фигурно вырезает из него все, что ему кажется лишним, вносит свои неоспоримо верные правки. Половина блестящих на ваш взгляд диалогов меняются в ходе импровизации актеров уже в первом же дубле. Ваши реплики, что хотели разлететься крылатыми фразами и оставить след в культуре, оказываются там же – в урне режиссерского кабинета, вместе с чеками за кофе и рисунками его детей. И никого уже не волнует, сколько часов вы потратили, подбирая нужные слова.

И я не помню, молчал ли он или возражал. Смотрел ли на меня со злостью или недоумением. Волна невиданного страха несла меня вперед. В моей жизни были мужчины. Немного и ничего стоящего. В восемнадцать лет я впервые осталась у одноклассника после выпускной вечеринки. Затем – череда в большинстве своем невинных встреч с редакторами, критиками, околокинематографическими личностями – всё тускло и блекло. Мужчины еще никогда не заводили меня, не пугали, не вызывали практически никаких чувств и эмоций. Они волочились за мной, иногда я делала им одобрительный жест, но все заканчивалось одинаково – ужасно скучно и бесполезно. Я не воспринимала их или старалась не воспринимать.

Когда мне было десять лет, моя мама застала папу в постели со своей подругой. Совершенно случайно вернулась с работы раньше времени. Она была беременна вторым ребенком и уже на самых ранних сроках чувствовала слабость и головокружение. Она хотела сделать папе сюрприз. Но он опередил ее. Опередил в той же самой спальне, в той же самой постели, в которой она собиралась вечером положить его руку на свой еще абсолютно плоский живот. От ребенка в тот вечер осталось лишь несколько красных капель на белье. В тот день наша семья разлетелась вместе с клочьями простыней и пуховых подушек. В тот день я поняла, что никогда не буду верить мужчинам. В тот день я поняла, что у меня никогда не будет подруг.