Книга Измена. Верни мне нас, страница 59 – Елена Валерьева

А я принимал все это как фон.

Как услугу, которая обязана существовать.

Второе письмо получилось тяжелее первого.

Если в первом я писал в основном о вине, то во втором — о памяти.

О том, как помню ее в студенческом пальто, с промокшими от снега волосами.

Как она засыпала на моем плече в электричке.

Как смеялась, когда я впервые пытался приготовить ей завтрак и чуть не устроил пожар.

Как смотрела на Карину в роддоме — с такой смесью ужаса и любви, что мне тогда впервые стало страшно за нас обеих.

Как однажды, в самые бедные времена, потратила последние деньги на мой свитер, потому что я мерз, а себе в тот месяц ничего не купила.

Как в ней всегда было больше достоинства, чем во всех моих деловых костюмах вместе взятых.

Я писал и понимал: чем честнее вспоминаю, тем очевиднее, что я не просто изменял жене.

Я изменял собственной истории.

Третье письмо появилось через день.

Потом четвертое.

Потом это стало странным, почти болезненным ритуалом. Ночью, когда дом затихал и даже чувство вины уставало жечь с той же силой, я садился за стол и писал. Иногда по три страницы. Иногда одну. Иногда всего абзац. Но каждый раз — от руки.

О том, как боялся бедности и потому так яростно рвался вверх, что однажды перепутал обеспечение семьи с любовью к ней.

О том, как мужчина может привыкнуть измерять свою ценность деньгами и властью — и при этом оказаться нищим в самом главном.

О том, что изменял не потому, что разлюбил, а потому, что оказался слабее собственной пустоты.

О том, что это не оправдание, а как раз самая уродливая часть правды: любить и все равно предавать.

Некоторые письма я отправлял. Некоторые — нет.

Те, что казались слишком сырыми, оставлял в ящике стола. Понимал, что искренность — еще не индульгенция, а Алла не должна быть контейнером для любого моего ночного самокопания.

Иногда писал не ей.

Писал себе двадцатипятилетнему.

Не строй из себя героя, если не умеешь быть честным.

Не ищи подтверждения собственной силы в женщинах, которые не имеют к твоей жизни отношения.

Если любишь — разговаривай раньше, чем станет поздно.

Не думай, что дом держится сам. Его держит тот, кто еще не устал любить один.

Однажды ночью ко мне приехал Павел.

Без звонка. Просто написал от ворот: Ты дома?

Я спустился сам, открыл.

Он вошел, оглядел меня с головы до ног и хмыкнул:

— Выглядишь паршиво.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы сели на кухне. Я поставил чайник. Он достал сигареты, потом увидел мой взгляд и убрал обратно.

— Бросил? — спросил я.

— Пытаюсь.

— Не начинай.

— Уже поздно советовать, да?

В его тоне не было злости. Скорее усталая ирония человека, который начинает понемногу впускать тебя в поле своего человеческого отношения, но еще не готов назвать это доверием.

— Я пишу ей письма, — сказал я, не зная зачем.

Павел поднял брови:

— Маме бы такое понравилось.

Я замер.

— Насте?

Он кивнул.

— Она любила бумажные письма. Говорила, что в них люди врут реже, потому что слишком долго держат ручку в руках.

Я опустил глаза.

Какое страшное, точное замечание.

— А Алле? — спросил он.

— Не знаю.

— Но пишешь.

— Да.

Павел помолчал.

Потом сказал:

— Это, наверное, единственное нормальное, что ты сейчас можешь делать.

Я посмотрел на него.

Иногда прощение начинается не с слова «прости». А с того, что человек перестает хотеть делать тебе только больно.