Книга Измена. Верни мне нас, страница 56 – Елена Валерьева

Первые десять минут они разговаривали так, будто обоих прислали на странную обязательную встречу по социальной адаптации.

— Привет.

— Привет.

— Кофе будешь?

— Не знаю.

— Тут нормальный чизкейк.

— Я не люблю чизкейк.

— А, ясно. Я тоже.

Потом Павел сказал:

— У тебя папины брови.

Карина фыркнула:

— Спасибо. Это худший комплимент в моей жизни.

Он неожиданно рассмеялся — коротко, по-настоящему.

И напряжение треснуло.

Дальше стало легче.

Они начали говорить о какой-то ерунде — о музыке, учебе, фильмах, городе, пробках, идиотских учителях, странных привычках Игоря, которые, как выяснилось, у него были одинаковыми даже в отношении людей, выросших в совершенно разных мирах.

— Он тоже три раза перечитывает меню, даже если всегда заказывает одно и то же? — спросила Карина.

— Да, — ответил Павел. — И еще делает вид, что не мерзнет, даже если на улице минус двадцать.

— И злится, когда кто-то неправильно загружает посудомойку.

— О, вот это святое.

Я сидела и слушала их смех — сначала осторожный, потом свободнее — и внезапно почувствовала что-то очень странное.

Не боль.

Не ревность.

Почти нежность.

К этому нелепому, запоздалому, раненому родству, которое возникло не благодаря Игорю, а вопреки ему.

Позже, когда мы с Кариной ехали домой, она долго молчала. Потом сказала:

— Он нормальный.

— Это высокая похвала, — ответила я.

Она пожала плечами:

— Просто… я думала, будет хуже.

— Хуже как?

— Не знаю. Что он окажется злым. Или будет смотреть на меня как на законную дочь, которую хочется тихо ненавидеть.

Я протянула руку и сжала ее пальцы.

— А ты?

— А я думала, что буду на него злиться, потому что он как будто из ниоткуда влез в нашу жизнь. Но это же не он влез. Это папа врал.

Я кивнула.

Да. Именно так.

Взрослые часто путают источник боли.

Дети — реже.

С того дня Павел и Карина начали переписываться. Сначала редко, потом чаще. Я видела, как у Карины смягчается взгляд, когда на экране высвечивается его имя. Видела, как Павел, при всей своей внешней жесткости, вдруг начинает осторожно, почти неловко заботиться: скинул ей контакт репетитора, напомнил про документы в университет, приехал однажды, когда у нее пробило колесо, и меня даже не спросили, надо ли.

Новая линия семьи прорастала в тех местах, где старая еще кровоточила.

И это было одновременно больно и правильно.

Потому что жизнь редко чинит нас прежними деталями. Чаще она приносит новых людей — и тихо, без гарантий, предлагает попробовать собрать хоть что-то живое из того, что осталось.

С отцом оказалось сложнее, чем я думал.

Ненавидеть на расстоянии было проще.

Нашел образ — трус, богатый козел, который когда-то выбрал удобство вместо нас, — и живешь с ним. Все ясно. Все расставлено. Ты хороший, он плохой. И даже если внутри иногда шевелится что-то вроде любопытства, его всегда можно задавить злостью.

Но как только человек становится живым, схема ломается.

Отец оказался не чудовищем.

К сожалению.

Было бы проще, если бы он оказался самодовольным ублюдком, который и сейчас считает, что деньги решают все. Или лицемером, или хотя бы пошлым богачом с пустыми глазами. Тогда я бы получил подтверждение своей версии мира и ушел спокойный в собственной правоте.

Вместо этого он оказался человеком.