Книга Измена. Верни мне нас, страница 23 – Елена Валерьева

И от этого было еще хуже.

Потому что выходило, что двадцать лет жизни, моя преданность, наши общие утраты, победы, рождение дочери, ночи без сна, мои отложенные желания, моя верность дому, ему, нам — все это в какой-то момент оказалось слабее чужих гладких ног и восхищенного взгляда из приемной.

Боль пришла позже.

Не сразу. Ближе к обеду, когда я уже сидела на встрече и делала вид, что слушаю очередной безликий доклад. Чей-то голос звучал фоном, в зале пахло бумагой и кофе, кто-то листал презентацию, а у меня внутри вдруг стало так тесно, что я едва не встала и не вышла посреди чужой речи.

Потому что в голову пришла простая, мерзкая, невыносимая мысль:

он целовал ее тем же ртом, которым целует меня.

Потом другая:

он, возможно, смотрел на нее тем взглядом, которым когда-то смотрел только на меня.

И третья мысль:

он возвращался от нее ко мне.

Не абстрактно изменял где-то в параллельной вселенной. Не жил двойной жизнью в вакууме. А целовал другую женщину, слышал ее голос, вдыхал ее запах, ложился с ней в постель, а потом приезжал домой. Ел за моим столом. Спрашивал у Карины, как дела в школе. Ходил по нашему дому. Ложился в нашу кровать.

Я с силой сжала ручку так, что побелели пальцы.

— Алла Андреевна, вы как считаете? — донеслось до меня.

Я подняла глаза. Все смотрели на меня.

— Простите, задумалась, — ровно сказала я. — Повторите последний пункт.

Голос не дрогнул.

Лицо не выдало ничего.

И именно это окончательно меня испугало.

Потому что в тот момент я поняла: что-то во мне не сломалось. Оно окаменело.

Вечером я приготовила ужин.

Не потому, что хотела сохранить нормальность. А потому, что слишком долго жила в системе, где даже катастрофа сначала должна быть красиво сервирована.

Я нарезала овощи, запекла рыбу, накрыла на стол, зажгла маленькую лампу над обеденной зоной. Все движения были точными, привычными, почти механическими. Я даже поймала себя на странной, почти унизительной мысли: интересно, она умеет так же? Умеет ли Леночка не только присылать сердечки, но и правильно обжаривать чеснок, когда у мужа гастрит и нервы? Или в ее обязанности входит только восхищаться им в чулках?

Я тут же возненавидела себя за эту мысль.

Вот чем страшно предательство: оно унижает не только болью. Оно начинает менять твой внутренний язык. Делает тебя мелочной, злой, сравнивающей, жалкой — даже если внешне ты все еще королева.

Карина пришла из школы уставшая, но оживленная, рассказывала что-то про репетицию, про платье, про одноклассницу, которая рассталась с парнем так драматично, будто разводилась после двадцати лет брака.

Я слушала ее, кивала, улыбалась, задавала вопросы — и одновременно думала, что мы с Игорем уже расстались. Просто еще не оформляли это словами.

— Мам, ты точно меня слушаешь? — вдруг спросила она.

Я посмотрела на нее и виновато улыбнулась:

— Да, солнце. Прости. Голова тяжелая.

Она прищурилась. Карина была умнее, чем нам с Игорем иногда хотелось думать.

— Опять папа?

Я замерла буквально на долю секунды.

— Почему сразу папа?

— Потому что когда у тебя тяжелая голова, это либо папа, либо налоги, — пожала плечами она. — А налоги ты обычно комментируешь вслух.

Я невольно усмехнулась.

— Все нормально.

Она не поверила. Но не стала давить.

За это я любила ее особенно сильно: она унаследовала от отца умение видеть больше, чем ей говорят, а от меня — гордость не лезть туда, куда человек пока не готов пустить.