Книга Малая, я тебя испорчу, страница 32 – Настя Мирная

— Расслабься и получай удовольствие. Ты сегодня героиня, так что отдыхай, мы всё организуем по высшему разряду.

Кровь стынет в жилах от мысли, что она рассказала своим о моём «героическом» спасении. Я не хочу это скрывать, но тётя будет переживать. У неё слабое здоровье и, кроме меня, никого больше нет.

— Лен, ты же не рассказала своим? – спрашиваю опасливо, прикрыв веки и погрузившись в воду до подбородка.

— Пф, нет конечно. Сама похвастаешься, если захочешь.

После ещё десяти минут расспросов о Нике, на которые успешно отмалчиваюсь, прощаюсь с подругой до вечера и выбираюсь из ванной. Закутываюсь в тёплый халат и обуваю мягкие тапочки. Останавливаюсь у зеркала, встроенного в дверцу шкафа. Разглядываю своё отражение.

Симпатичная мордашка. Но ничего особенного. Губы как губы. Глаза как глаза. Уши как уши. Что Ник в них нашёл?

Вспомнив, как касался их губами, как жарко дышал на кожу, уши начинает печь. Рывком отворачиваюсь от зеркала и решительно иду на кухню.

Фетишист, блин!

Снимаю с холодильника записку, оставленную тётей. Хмурясь, зачитываю вслух список блюд, которые она собиралась готовить на вечер.

Итак, начнём с самого нелюбимого в плане готовки — «Сельдь под шубой».

Следя за временем, нарезаю три салата и отправляю в духовку мясо с картошкой по-французски. Едва закрываю дверцу, хлопает входная дверь.

Запищав от радости, бросаюсь в коридор и крепко обнимаю любимую тётю. Она вся холодная с мороза. Пахнет зимой, тяжёлыми духами, хлоркой и больницей, где она подрабатывает санитаркой. Самый любимый и родной запах на свете. Она обнимает крепко и всхлипывает.

— Светочка… Девочка моя… Приехала. Я холодная.

И я с ней плачу, тараторю взахлёб, как скучала, как не хватало её.

Прообнимавшись минут десять, она наконец отстраняет меня и ругается:

— Замёрзнешь же сейчас. Хватит меня тискать. И что за запах? Ты готовила, что ли? Ну зачем? Я бы сама. А ты ночь в автобусе, отдыхала бы.

— А ты — сутки на работе, – пресекаю её возражения. – Я отдохнула, искупалась, поспала. Даже с Леной погуляли немного. Да и ты прекрасно знаешь, что не могу сидеть без дела. А теперь раздевайся, – помогаю ей снять тяжёлую дублёнку и вешаю на крючок, – купайся, приодевайся красиво и жди гостей. Они скоро уже приедут. А я закончу с готовкой и накрою на стол.

— Да щас же, – всплескивает руками тётя Нина, делая сердитый взгляд. – Будешь ты сама всем заниматься. Лёва с Гришкой придут и вытащат стол, потом и накроем. А ты давай тоже в порядок себя приводи, – кивает на растрёпанный, абы как завязанный пучок. – Покажи всем, какая ты у меня красавица, чтобы Гришка сразу предложение сделал.

— Тё-о-оть, – тяну, едва не закатив глаза. – Грише семнадцать. И он мне совсем не нравится, как парень. Мы с ним на один горшок ходили.

— И что? Твои родители тоже с пелёнок знакомы были. В одной коляске спали. А какая любовь у них была…

Память о родителях давно уже не причиняет боли, лишь приятное тепло в груди. Они у меня самые лучшие были. И если Бог так рано забрал их, значит, на то были свои причины. Потому и меня оставил, видимо, не пришло моё время, и мне предстоит сделать что-то важное.

В четыре руки доготавливаем праздничный ужин. Я неустанно отбиваюсь от тёти с её мечтами выдать меня замуж за младшего брата лучшей подруги. Переодеваюсь в простое, но красивое платье цвета спелой вишни. Оно плотно облегает грудь, а сразу под ней расходится крупными складками чуть выше середины бедра. Распускаю волосы и закалываю их крабиком. Немного подкрашиваюсь. Провожу кисточкой по губам, придавая им блеска. А сама думаю о том, как их касались губы Ника. И в дрожь бросает! Пальцы чешутся — так написать ему хочется! Этого я, конечно, не делаю.