Книга Малая, я тебя испорчу, страница 263 – Настя Мирная

Пытаясь хоть как-то наладить отношения, на цыпочках вхожу на кухню. Ник, глядя в экран ноутбука, пьёт кофе. Сажусь напротив него и жду, пока обратит на меня внимание. Мне страшно обращаться к нему первой — чувство, что он меня ненавидит, но терпит только потому, что обещал быть со мной. А я так больше не могу.

Делает глоток кофе и хрипло вздыхает. Поднимает глаза над монитором и, прищурившись, смотрит на меня. Глаза у него красные, уставшие и такие же пустые, как и в тот день, когда он сообщил, что нашего ребёнка больше нет.

— Там кофе готовый есть. И я омлет с помидорами пожарил. Поешь.

— Я не хочу есть, Никита, – шепчу сипло — голос подводит, проседает, а слёзы пробиваются в интонации. – Давай обсудим.

— Света… – стонет убито. Закрывает крышку ноута, ставит на неё локти и пропускает отросшие, торчащие во все стороны волосы сквозь пальцы. – Что обсуждать? Я понял, почему ты так сделала. Я, – пауза, заставляющая едва склеившееся сердце снова разбиться, – простил. Приехал за тобой. Живём вместе. Да, свадьбу временно отменили. Но сейчас не до этого.

— Ты не простил, Ник, – выдавливаю на грани слышимости. – Ты почти не разговариваешь со мной. Не касаешься даже. Я тебе как бельмо на глазу. Ты мучаешься сам, и мучаешь меня.

Он рваным движением отваливается на спинку стула. Закрывает лицо ладонями и, кажется, смеётся. Когда убирает руки — в глазах стоят слёзы.

— Не касаюсь, Свет. Не могу, – разводит руками. – Блять, это пиздец, но я не могу заставить себя притронуться к тебе. Столько раз пытался, пока ты спала, но не вышло. Сразу в голове тот разговор с врачом, когда он сказал: «Вашей невесте ничего не угрожает. Ожоги средней степени тяжести». Я тогда выдохнул, рванул к вам… Сука! Уже не к вам, но тогда я этого не знал. Он остановил меня и сказал самые страшные слова, которые мне снятся до сих пор. Я бухаю до упаду, чтобы не слышать во сне: «Ей нельзя нервничать, чтобы не было осложнений после выкидыша». Выкидыша! – вскакивает на ноги. Нервно ходит от стены до стены. Останавливается только прикурить. – МОЕГО ребёнка назвали выкидышем! А я даже понять поначалу нихуя не мог! Пока мне, как долбоёбу, не втюхали в голову, что не буду я уже батей! – дёргано затягивается и проглатывает дым. Смотрит на сигарету и смеётся. – Я же ради вас курить бросил. Не травил, заботился… Любил… Так любил, что в облаках витал. А теперь… Нет теперь! Не могу я пересилить себя, хоть и говорю постоянно, то, что твердят мне. Что ты правильно поступила, что иначе не могла. Что ты, блять, не виновата!

— Виновата, – шепчу и срываюсь в рыдания.

Чувствую, как Никита обнимает и прижимает к груди. Как дробно дышит в волосы. Как трясётся и рыдает вместе со мной.

— Прости… Прости… – повторяю между всхлипами то, что уже не имеет значения.

— Простил. Только, блять, толку?! – хохочет, не переставая плакать.

* * *

Думала, после того как высказали свою боль, станет легче. Но ничего не изменилось. Мы отдаляемся всё больше. Ник, видимо, решил, что теперь ему нет необходимости насиловать себя сном в одной кровати, и окончательно перебрался во вторую спальню. Ту, которую мы планировали сделать детской. Дома он стал появляться ещё реже. Пишет прямо: «Работаю до упада, а потом бухаю, не жди». А я опять плачу. Каждую ночь.