Книга Малая, я тебя испорчу, страница 122 – Настя Мирная

— Кто такая Майя? – выжимаю с трудом, приближаясь к Нику впритык.

Он проводит пальцами по моей кисти и, кажется, улыбается.

— Не та, о ком ты подумала. Она бывшая девушка Макса. Сейчас живёт в моей квартире, а я — в его.

— Ничего не понимаю, – мотаю головой, стараясь согнать вместе разбегающиеся мысли.

Столько всего, в чём не могу разобраться. Но важнее всего то, что он тут один и избитый, как боксёрская груша. И то, что он держится за рёбра, говорит, что не только лицо пострадало.

— Что с тобой случилось в тот день? – сиплю, бережно, очень легко касаясь зашитой брови. – Куда ты поехал? Кто избил?

— Принцесса, – шепчет, подняв кисть на моё плечо и проведя ладонью по шее, – не смотри на меня такими глазами. Ничего серьёзного не случилось. Пара сломанных пальцев, несколько ссадин и трещина в ребре. Ничего критичного. Я не умираю. Свет, ты чего? – давит, заметив, что из последних сил сдерживаюсь, дабы не разреветься. Притягивает к себе и прижимается губами к виску. – Поэтому и не хотел, чтобы ты знала. Не надо плакать.

Не могу. Не могу я не плакать, когда он такой! Особенно в момент, когда впервые за эти бесконечно тянущиеся дни чувствую жар его кожи, лёгкий запах парфюма и пота, мягкие поглаживания пальцев. Сгребаю в кулаках его влажную футболку и тянусь губами к шее.

— Ну всё, всё, Принцесса, успокаивайся. Живой я. И почти здоровый. Сейчас объясню всё, только давай сядем.

Подвернув губы, слегка киваю и отстраняюсь. Ник подбивает сгибом пальца мой подбородок и касается губами.

— Прости.

Обхватив за плечи, разворачивает и направляет в гостиную. Кивком указывает на диван. Сам опускается тяжело, крепко давя на рёбра. Разукрашенное и опухшее лицо кривится от боли. Я так и стою, таращась на него. Ник поднимает уголок губ и выбивает:

— Четыре дня назад было гораздо хуже, поверь. Не бойся, я в таком состоянии не опасный.

— М-можно… Можно воды попить?

— Не стесняйся. Считай, что хата моя, можешь хозяйничать. Если не сложно, сделай чай или кофе. И там в холодильнике ветчина должна быть. Нарежешь пару бутеров? А то жрать хочу, пиздец, – взгляд такой жалобный, что не могу сдержать улыбку. – Вот так, красота, не плачь больше.

— Давай я лучше нормальной еды приготовлю. Ты еле разговариваешь, жевать сухомятку, наверное, не сможешь.

— Эй! – восклицает, приподнимаясь. – Просто ушиб челюсти, через трубочку я пить не буду.

— Я суп сварю. Что у тебя по продуктам?

Кривая ухмылка и пожимание плечами даёт желанный ответ — ничего.

— Я тогда в магазин сбегаю. Ты рис ешь?

— Свет, стой, – тормозит, вставая. – Не сбегай. Дай объясниться сначала.

Быстро подхожу к нему и целую в губы. Смотрю в воспалённые глаза и улыбаюсь мягко.

— Никит, я вернусь. Не бросать же тебя в таком состоянии, – моя шутка не заходит, он хмурится. – Ник?

— Скажи честно, думала, что я слился после твоего рассказа?

Сглатываю и опускаю глаза. Становится стыдно за свои мысли и недоверие. Конечно, его поведение, сухие сообщения, сошедшее на нет общение давали мне повод.

— Ничего, маленькая, – шепчет приглушённо и мягко. – Накосяпорил, заслужил. Надо было признаться сразу.

— Надо было, – толкаю со слезами злости на глазах. Рывком вытираю их и спешу в коридор, бросив на ходу: – Я в магазин. Скоро вернусь.

Открываю дверь, как в спину прилетает: