Книга Лучшие бывшие, страница 27 – Лана Гетманцева

Мила

Солнце нещадно светило в окна, заставляя меня разлепить глаза. На часах было уже одиннадцать, а на кухне слышалось бренчание посудой. Я откинула одеяло и осмотрела ногу. Опухоль сошла, слава Богу. А вот колени были в ужасном состоянии. Прощай короткие платья и шорты как минимум на неделю, пока царапины не заживут. Долбаный Вишневский, чтоб он сквозь землю провалился!

Попробовала встать на левую ногу. Боль была, но не такая сильная. Терпимо. Постаралась пройтись по комнате, чтобы оценить масштабы бедствия. Старалась не прихрамывать, но надолго меня не хватило. Придётся что-то придумать. Не говорить же маме правду. Она с ума сойдёт.

Прошмыгнула в ванную, прежде чем высовываться на кухню и привела себя в порядок. На кухне мама пекла блинчики, приглушённо работал телевизор, по которому крутили очередной русский сериал. Не знаю, почему мама их так обожает. Ну бредятина же! Хотя, пусть лучше отвлекается на наивных героев, которые никак в любви друг другу признаться не могут, чем горюет об отце.

— Проснулась, наконец. — Я подошла к маме и чмокнула в щёку. — Во сколько вернулась?

Мама пыталась сделать строгий взгляд, но вышло не очень, и я хихикнула. На что она закатила глаза.

— И нечего смеяться. Я ответственная за тебя, и переживаю, поняла?

Меня всегда очень веселили её попытки быть строгим и серьёзным родителем. С самого детства мы с мамой и папой общались практически на равных. На меня никогда не повышали голос, всё решалось разговором. Меня никогда не лупили ремнём. Практически всё разрешали (в пределах разумного, разумеется), но перед этим проводили беседу на тему«А точно ли оно тебе надо, дочь?»В итоге я научилась думать, прежде чем делать. И ничего не скрывать от родителей.

После смерти папы мама стала в два раза тревожнее. Пыталась начать меня опекать сильнее, чем в детстве, хотя я уже была совершеннолетней, заканчивала третий курс. Я не сердилась на неё, ни в коем случае. Понимала причины такого поведения. И поначалу действительно давала ей чуть больше власти над собой, исключительно чтобы ей было спокойнее. Но шло время, опека превращалась в маниакальную, и уже мне пришлось с ней серьёзно разговаривать. Договорились на том, что я просто буду ставить её в известность, если куда-то собираюсь вне универа, и, если задерживаюсь, обязательно предупрежу. В остальном мама знала, что у меня есть своя голова на плечах и думать я ей умею довольно неплохо. Но иногда, например, сегодня, она пыталась включать тревожного родителя. И я обычно переводила всё в шутку.

— Знаю, мам. Но повторюсь, мне уже двадцать два, я окончила институт и вполне самостоятельная зрелая личность, которая умеет мыслить здраво. Мы об этом уже говорили. — Я стащила горячий блинчик с тарелки, за что сразу получила по рукам.

— Не хватай на ходу. Сейчас дожарю и сядем завтракать, — мама улыбнулась и вернулась к блинам.

— Бертов вернулся. — Рано или поздно она всё равно бы узнала. Пусть лучше от меня.

— Ростик? — Мама всегда его так называла. Так и не привыкла к тому, что я звала его Рос.

— Собственной персоной, — промямлила я.

Он нравился маме в качестве моего парня. А папа вообще был без ума от него. Сколько раз они вместе ходили на рыбалку, а потом коптили или засаливали пойманную рыбу. Папа мечтал о таком зяте. Да и мама тоже. Поэтому, когда я рассказала родителям о том, что мы расстались (не вдаваясь в подробности, конечно), они очень сильно расстроились. Всё выпытывали у меня, что стряслось. Но я не смогла рассказать им правду. Не хотела, чтобы они переживали. Поэтому для них официальная версия нашего расставания — отношения не выдержали расстояния и изжили себя. Мы были детьми, и обоюдно решили, что во взрослой жизни нам не по пути. Врала и не краснела. Мне очень хотелось облить Бертова грязью, рассказать, что он сделал. Как разбил моё сердце и наплевал в душу. Но я берегла нервы родителей. Папа бы обязательно поехал разбираться с ним. А я этого не хотела. Оно того не стоило.