Книга За раскатами грома, страница 93 – Мария Горная

С Крота начался долгий, мерзкий процесс. Сначала он пытался врать.

Говорил, что Паша его столкнул. Что я приехала сама. Что никакого оружия не было. Что телефон Ники оказался у него случайно. Что Даша была не завербована, а «сама всё решила». Что он вообще никого не заставлял, не угрожал, не манипулировал — просто «оказался рядом». Слушать это было почти физически противно. Но ложь хороша только тогда, когда вокруг неё темно. А вокруг Крота наконец включили свет.

Записи. Показания. Старые связи. Люди Константинова, которые вдруг начали говорить быстрее, чем раньше. Кто-то спасал себя. Кто-то пытался свалить всё на мёртвых. Кто-то на Крота. Крот, поняв, что его прежние покровители от него отказываются, начал сдавать всех подряд.

Поздно. Слишком поздно.

Его причастность к истории с Дашей доказали. Не только словами. Документами, переводами, старыми сообщениями, записями встреч, фамилиями, которые раньше почему-то исчезали из материалов дела. Он правда нашёл её слабое место. Правда втянул. Правда познакомил с людьми, которые сделали из её боли инструмент. Правда пытался остановить слишком поздно — не потому что прозрел, а потому что понял: девочка, которую он считал управляемой, больше ему не подчиняется.

Паша после этого молчал два дня. Просто ходил по дому, отвечал коротко, пил чёрный кофе и чинил в гараже мотоцикл, которому вообще ничего не было нужно.

На третий день я пришла к нему в гараж, села на перевёрнутый ящик и сказала:

— Я не уйду, даже если ты будешь молчать ещё неделю. Но бесить начну уже сегодня.

Он тогда посмотрел на меня так устало, что мне стало больно.

Потом положил ключ на верстак и сказал:

— Я не знаю, что теперь чувствовать.

Я ответила:

— Тогда не чувствуй правильно. Чувствуй как есть.

Он подошёл ко мне, опустился рядом на корточки и просто положил голову мне на колени.

И я впервые увидела, как человек может не плакать, но всё равно ломаться.

Суд был закрытым не полностью, но грязным — полностью.

Адвокат Крота пытался выставить меня нестабильной, Нику — истеричной, Пашу — опасным человеком с личной местью. Ника после первого заседания вышла из зала и сказала:

— Если ещё раз назовут меня эмоциональной матерью, я покажу им эмоциональную мать.

В итоге Крот получил пожизненное. Судья зачитывал приговор, листы шуршали, кто-то кашлянул, у меня болело плечо от напряжения, а Паша сидел рядом и держал мою руку под столом.

Крот находился уже не в обычной больнице, а в тюремной. Прикованный к кровати не только наручниками — собственным телом. После падения он так и не восстановился. Позвоночник, ноги, постоянный уход, охрана у двери. Он сдал почти всех, кого мог, но это не купило ему свободу.

Иногда мне казалось, что это страшнее смерти.

Потом я вспоминала Филиппа.

Дашу.

Нику, которая стояла в больничном коридоре с чужого телефона и говорила: «Паша, у меня украли телефон». Пашу, который годами жил с чужой частью вины. И жалость проходила.

Через месяц после суда я уволилась из больницы.

Ника сказала:

— Наконец-то.

Я удивилась.

— То есть ты даже не будешь делать вид, что расстроена?

— Нет. Ты там сгорала, Лебедева. Просто красиво, в белом халате и с кофе вместо крови.

— Очень медицинская метафора.

— Я старалась.

Я думала, что буду скучать сильнее. По отделению. По операциям. По этому странному ощущению, когда от твоих рук зависит слишком много, и ты поэтому не имеешь права развалиться.