Книга Подонки. «Молись и проси», страница 43 – Кейт Блейз

— Да. Мой отец заказывал чучела доберманов, когда те умирали. Они до сих пор стоят в нашем доме. Думаю, если бы это было приемлемо, он сделал бы чучело и из моей матери. Из нашего дома никогда бесследно не исчезали вещи, которые принадлежали ему, они всегда оставались в нашем доме рядом со своим хозяином.

Ужас сковывает мои лёгкие. И я, кажется, не могу дышать и судорожно начинаю хватать ртом воздух от услышанного.

— В смысле — чучело матери? — спрашиваю я почти шёпотом.

Нокс смотрит на меня пустым взглядом, который я так хорошо знаю, и говорит ровным голосом:

— Отец убил мать, когда мне было четыре.

Я замираю, не в силах произнести ни слова. В голове проносится вихрь догадок, пазл его личности начал складываться в моей голове. После его признания я смотрю на него и вижу не монстра, а ребёнка, которого нещадно ломал отец.

— Нокс, а где ты был в тот момент? — мой голос дрожит, но я не могу не спросить.

— Я был рядом, как всегда в подобных моментах.

Мне становится плохо от его слов, и я пытаюсь прийти в себя, мысленно считая до десяти и стараясь ровнее дышать.

Официантка ставит перед нами две чашки капучино с корицей, и я машинально беру свою, обжигая пальцы о горячий фарфор. Нокс отодвигает свою чашку в сторону и смотрит на меня так, будто разговор окончен и он сказал достаточно.

— Теперь твоя очередь говорить правду, — говорит он, и в его голосе звучит холодная решимость.

Я смотрю на него, и в голове крутится одна мысль: что же ты пережил, Нокс. Теперь я понимаю, откуда взялась вся эта жестокость, его пустые глаза, его манера говорить о смерти как о чём-то обыденном. Он просто не умеет по-другому. Его научили, что боль — это норма, а жизнь — это вещь, которую можно забрать.

Нокс снова наклоняется через стол, сокращая расстояние до нескольких сантиметров, и его голос становится тише, но от этого только опаснее.

— Так что, Сэйдж, что ты ко мне испытываешь? И главный вопрос: ты хочешь меня? Я уже знаю ответ, но хочу, чтобы ты сказала это вслух. Словно сама себе призналась в этом открыто. Поверь, тебе это нужно.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как пульс стучит в висках. Пальцы сжимают край чашки так сильно, что костяшки белеют. Я смотрю в сторону, на постеры с итальянскими пейзажами, на витрину, за которой проходят люди, — куда угодно, только не на него.

— Я не знаю, у меня смешанные чувства к тебе, — говорю я быстро и очень тихо, почти проглатывая слова, — но да, я безумно тебя хочу, и меня тянет к тебе.

Он наклоняется ещё ближе, и я чувствую его запах — горький и опьяняющий, как полынь, от которого у меня слабеют колени.

— А теперь повтори это, смотря мне в глаза.

Я вспыхиваю, и щёки моментально начинают гореть.

— Ну уж нет.

— Нет, Сэйдж. Ты скажешь это, глядя мне в глаза, или ты трусиха.

Меня задевает это слово. Я никогда не была трусихой, я всегда говорила то, что думала, и не стеснялась этого. Так почему сейчас я мямлю, как школьница на первом свидании? Сердце колотится так сильно, что кажется, оно выпрыгнет из груди и упадёт прямо в кофе.

Я резко поворачиваюсь к нему, приняв этот вызов, и смотрю прямо в эти бездонные глаза, в которых нет ни страха, ни сомнения, и говорю чётко, громко, чтобы он услышал каждое слово:

— Я безумно хочу тебя, Нокс... Но мне кажется, что это всё чертовски неправильно.