Книга (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни, страница 111 – Виктория Вишневская

— Ты не Арина, — усмехаюсь криво, через боль. Она… да нихрена она меня не простит. — Она сильно злится?

— Не сказала бы… — мама хмурится, подбирая слова. — Но видно, что закрылась в себе. Я когда у них в последний раз была, к девочкам заходила… она сама не своя. Лучше вам это вдвоём обсудить.

Я чувствую, как что-то тяжёлое опускается мне в грудь и давит изнутри.

— Про Настю знаешь?.. — спрашиваю тише.

— Знаю, — бурчит она, и в этом бурчании — и злость, и обида, и растерянность. — Два идиота вы. Ну, подумаешь, изменил ей — чего сразу дрова ломать… Она дочку отца и семьи лишила, а ты вообще… внучку мне сделал на стороне.

Меня будто током прошивает.

— Не изменял я ей, — цежу сквозь зубы, с трудом удерживая себя, чтобы не приподняться и не вскочить. Спина тут же напоминает о себе глухой болью, и я замираю.

— Сами разберётесь, — отмахивается мама, но руку мою сжимает сильнее, будто боится отпустить. — Ладно. Ты отдыхай. Я пойду, переговорю с врачом, узнаю, что тебе можно, и закажу тебе покушать. Тут еда наверняка отвратительная… Приду вечером, хорошо? Май тоже приедет с Гелей.

— Иди, — коротко киваю, чувствуя, как в душе собирается тяжёлый, липкий ком, от которого не откашляешься.

Мама слабо улыбается, отходит от кровати и достаёт телефон. Наверняка сейчас же позвонит брату, обрадует его новостью.

Да только я уже не рад, что очнулся.

Оставшись наедине с собой, я слышу каждый шорох. А мои мысли жрут меня минуту за минутой, методично, без жалости.

Я представляю наш разговор с Ариной — и во мне просыпается трус. Настоящий, натуральный трус. Хоть бери и сбегай из этой чёртовой палаты.

Но этот разговор необратим. Смысла бежать нет. Нужно просто принять. Встретить удар, не закрываясь.

Буквально через десять минут дверь в палату снова открывается. Я думаю, что вернулась мама, но нет…

Арина.

Кажется, нас ждёт серьёзный разговор.

Уставшая, с синяками под глазами, с каким-то пакетом в руках, она стоит у дверей. Плечи опущены, волосы кое-как собраны, взгляд тяжёлый — будто ночь она не спала вовсе.

Это как она так быстро прилетела сюда?..

— Ты… быстро, — выдавливаю я, голос всё ещё сиплый.

— Я здесь с утра, — вдруг говорит она и приподнимает уголки губ — не улыбка, а тень улыбки. — Просто… не решилась зайти сразу. И ещё вот… — она кивает на пакет. — Девочки с утра приготовили. В надежде, что ты сегодня проснёшься. Боятся, что ты голодный..

Она подходит к моей кровати, достаёт контейнер — и я чувствую знакомый запах выпечки.

На секунду мелькает ощущение, будто она ещё не знает всей правды. Но мать сказала обратное.

Арина неожиданно садится рядом на стул. Слишком близко. И одновременно — бесконечно далеко.

— Как ты?

— Жить буду, — пытаюсь улыбнуться. — Как малявки?

— Хорошо, — кивает она и тут же отводит взгляд, рассматривая собственные пальцы. — Переживают. Ждут, когда проснёшься. Я приведу их вечером, если хочешь.

— Хочу.

Неловкость между нами висит, как плотная занавеса. Я ожидал злость, ненависть, крик — всё что угодно, только не эту выверенную, опасную спокойность. Она слишком ровная. Слишком собранная. И от этого страшнее.

— Есть какие-то новости? — спрашиваю я, чтобы не начать говорить о главном раньше времени. — Что с отелем? Как животное… быстро его забрали? Никто из гостей не пострадал?