Книга Порочные бандиты для булочки, страница 36 – Бетти Алая

Слово «детдом» бьет меня с такой силой, что я непроизвольно хватаюсь за косяк двери, чтобы не упасть. В голове будто что-то щелкает, и все кусочки пазла разом встают на свои места.

Детдом.

Вот откуда эта сталь в его взгляде. Вот где он научился строить неприступную крепость вокруг своего сердца. Это не природная жестокость, а шрамы. Глубокие старые шрамы одиночества.

И вдруг я вижу их… не двух матерых бандитов в роскошном пентхаусе, а юных мальчишек. Голодных, злых, отчаянных. В серых стенах казенного учреждения.

Одних против всего мира. У них нет никого. Только они сами. Макар. С его яростью, как щитом. И Герман. С его холодным расчетом — единственным оружием выживания.

А потом внутренний взгляд падает на меня саму. На мою собственную историю.

Я ведь тоже сирота.

Мне повезло так, как никогда не везло им. После той страшной аварии меня забрал к себе дядя Степа. Он стал мне и отцом, и матерью. Дал мне не просто крышу над головой. Он дал мне дом. Тепло. Любовь.

Он плакал, провожая меня на первую линейку, и танцевал от счастья, когда я поступила в универ. Дядя учил меня, что мир может быть жесток, но в нем есть место доброте и чести.

А их… кто учил их? Кто их обнимал? Кто вытирал их детские слезы? Никто. Они вытирали их сами. Кулаками и злостью. Макар и Герман выживали, как могли. Они стали друг для друга семьей. Единственной, какой умели: через боль, драки и эту неразрывную звериную связь.

Ответный удар — звон разбитого стекла. Я вздрагиваю, представляя, как Герман в ярости швыряет бокал. Но теперь этот жест видится мне не проявлением силы, а криком о помощи. Криком того самого мальчишки, которого бросили.

— ВЫШЕЛ ИЗ КАБИНЕТА. СЕЙЧАС ЖЕ, — раздается стальной рык, но я впервые слышу в нем не злость, а панический животный страх. Страх быть увиденным. Понятым.

— …Только слабые держат в цепях тех, кто сильнее их духом.

Слова Макара звучат как приговор. В тишине, что воцаряется после, слышно только мое собственное сердцебиение и гулкое эхо внезапного прозрения. Потом звон падающего хрусталя и тяжелые шаги в сторону двери.

Отпрыгиваю и, не помня себя от страха, бегу обратно по лестнице, в свою комнату. Захлопнув дверь, обхватываю себя руками, но дрожь идет не от страха. Она идет от осознания чудовищной несправедливости.

Стою, глядя в темноту, и чувствую, как стены моего собственного страха рушатся, сменяясь чем-то новым, тяжелым и щемящим. Горечью. Жалостью. И странной, необъяснимой ответственностью.

Я стою по одну сторону пропасти, полная любви, которую мне подарили. А они по другую, в холодной пустоте, которую им подарила жизнь.

И знаете что? Я, Нина Орешкина, собираюсь их обоих оттуда вытащить…

Нина

Стук в дверь вырывает меня из сладкого сна. Раскатистый, бодрый голос Макара пробивается, как утренний гром:

— Булочка, доброе утро! Пора завтракать!

Я впервые за эти безумные дни улыбаюсь. Искренне. Широко. Потягиваюсь, чувствуя, как по телу разливается странная уверенность. Я теперь вооружена знанием. А они даже не в курсе.

Надеваю голубой сарафанчик из струящегося воздушного шифона, который ласково скользит по коже и подчеркивает все мои изгибы. Распускаю платиновые волосы, чувствуя себя не пленницей, а… ох, не знаю. Кем-то вроде секс-богини, сошедшей со страниц греческого мифа, которую почему-то похитили два бандита.