Книга Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь, страница 36 – Лина Мак

Царёву:

— А то, что женщин нельзя кошками называть, говорили?

Царёв делает ко мне шаг, но я зеркалю его движения.

— Не подходи, Царёв! — шиплю, злясь уже не на шутку. — Я сейчас голодная, злая и в

ядовитом расположении духа.

— А это какое? — хохотнул Царёв и засунул руки в карманы широких штанов.

— Кусачем, мать твою! — выкрикиваю я.

Мгновение — и я уже взлетаю в воздух, оказываясь на плече Царёва. Взвизгиваю и

действительно хочу укусить его, но Мишка шлёпает меня по попе — да так, что кожу

даже через штаны обжигает.

— Гад! Да меня мама ни разу не била! Я тебя…

— Тише, крошка, — и ещё один шлепок приходится на то же место.

— Царёв! — кричу я, но мы уже вышли на крыльцо, и он ловко спускается по ступенькам и

несёт меня… — Нет! Миша, остановись! Я никуда не поеду!

Но дверь в машину открывается, и меня усаживают в уже заведённую машину. Мою машину!

Царёв ловко вертит меня, как ребёнка, натягивает на плечи шубку и даже сумочку мою

закидывает на соседнее сидение.

— Царёв! — хочу орать, но выходит жалкий писк.

Хватаю его за руку, которой он хочет пристегнуть меня ремнём безопасности, и

удерживаю на месте. Откуда столько сил — даже не представляю. Но его кисть своей

ладошкой обхватить не могу.

Царёв замирает, смотря на наши руки. Молчит и смотрит. Хмыкает и поднимает взгляд.

— Матрёшка, — его голос хриплый, слышна улыбка, а вот глаза слишком серьёзные.

Поднимает руку и проводит пальцами по щеке, захватывает выбившиеся пряди волос и

заправляет за ухо.

А я… вот точно кошка! Прильнула щекой к его горячей ладони и зажмурилась.

— А возмущалась‑то как, — хохотнул он, — хотя самая настоящая кошка. А теперь ты

включишь передачу, развернёшься и поедешь в свой домик, Танюша.

— Кто к нам едет, Царёв? — спрашиваю строго и накрываю его руку другой своей.

Скулы напрягаются. Злится. Взглядом прямо прижимает к сидению, но он же даже не

представляет, что на меня это не действует.

— Кто едет, Миша? — давлю голосом.

— Матрёшка, ты просила аккумулятор, я его тебе отдал. Даже машину прогрел…

— У меня холодец не готов, — перебиваю Царёва.

— Таня! — рычит Царёв и ловко зарывается рукой мне в волосы на затылке, сжимает и

дёргает на себя, впиваясь в губы.

Горячо, страстно, мокро и вкусно! Так вкусно, что я даже не сразу сообразила, как

отпустила его руку и сама притянула его к себе сильнее.

Нет, так нельзя целоваться! Нельзя так хотеть человека, которого знаешь совсем

ничего. Неделю? Меньше?

Я уже не знаю… знаю только то, как хочу его. Хочу, чтобы он доводил меня — ну или я

его, — и никаких, мать вашу, гостей!

Щелчок механизма ремня — как ушат холодной воды. Отрываюсь от его губ и смотрю в

потемневшие глаза. Держу лицо Царёва в руках и задыхаюсь.

— Ты же меня даже не трахнул, Царёв. Представляешь, какого мнения я о тебе буду? —

говорю полный бред и провожу пальцем по его влажной нижней губе.

Царёв кусает кончик пальца, а у меня всё сжимается между ног.

— Крошка‑матрёшка, сделай так, как прошу тебя, — низко просит Царёв. — Просто уезжай.

Передёргивание затвора срабатывает болезненным уколом в сердце. А учитывая, что

вокруг тишина и только двигатель тихо работает, слышимость хорошая.

— Так‑так, Танюша, Танюша, — слышу голос, который не хотела бы услышать больше

никогда, но, вероятно, я слишком размечталась. — Не ожидал я. Эх, бедный Севка. Как