Книга Любовь в Лопухах, страница 71 – Ника Оболенская

— Но давай без иллюзий — я не парень для «долго и счастливо». Ты сама первая сбежишь, когда я на вахту уеду. Я полгода там, ты здесь, на «материке». Скандалы, интриги, расследования. Уже было. Не раз.

Но что-то подзуживает внутри. Рискнуть, попробовать.

А что пробовать? — обрываю сам себя. — Чтобы через полгода снова эти глаза, полные упрека и слез: «Ты опять уезжаешь...»

И еще и сказано будет так, будто я бросаю ее на произвол судьбы.

Я же уже проходил через это. С Верой. С Надеждой. Да со всеми, кто думал, что из меня получится примерный семьянин.

Нет, ну серьезно, кто вообще придумал, что я должен быть постоянным?

А я… блять, я, может, как эти чертовы цыплята из инкубатора: вылупился, попищал, нагадил где не надо, нажрал бройлера — и свободен.

Люба... Любовь.

Красивая, горячая, упрямая и даже местами дико бесячая.

Она же создана для этого сраного «долго и счастливо, в болезни и здравии».

У нее же на хорошеньком лбу написано, что она вся до ужаса правильная.

С ней нельзя вполсилы.

Но ведь начнется: «Демьян, давай съедемся?», «Дёма, а когда свадьба?», «Дем, а давай ребеночка сделаем?»

А потом я уеду на вахту, а она будет звонить сто раз на дню и писать каждые пять минут: «Сложно ответить? Почему трубку не берешь?» И в итоге или сама сбежит, или я сдохну от этого блядского цирка.

Нет, уж лучше честно.

Люба резко отталкивает меня руками в грудь, глаза горят:

— То есть тебе вообще плевать, что я чувствую?

— Плевать? — хватаю её за руки, прижимаю к себе. — Если бы это было так, я б сейчас не стоял тут, как дебил, и не объяснял очевидные вещи. Я предлагаю «горячо и трахательно» здесь и сейчас, а не страдания в переписке через три месяца. Ферштейн?

«Горячо и трахательно» — это я могу. А все остальное...

Да хуйня все это. Не для меня эти заморочки.

Люба закусывает губу, смотрит в пол. Потом вдруг поднимает взгляд — и в нем уже не злость, а что-то такое, что я не могу распознать.

— Ладно. Договорились.

— Вот и умница, — целую ее в аккуратный носик, но тут же добавляю: — У меня только один вопрос… Твой женишок. Он точно в курсе, что ты тут со мной в «горячо и трахательно» играешь?

Люба открывает рот, но в этот момент раздаётся резкий стук в дверь.

Демьян

— Это что ещё? — удивленно провожаю взглядом Леонида, несущего в руках инкубатор.

Тот самый, который я вчера самолично и купил.

Люба вдруг виновато поджимает губы.

— Можно они побудут пока у тебя? А то у меня пробки выбивает постоянно! Они просто полежат у тебя… тихо-тихо.

Не знаю, чего хочется сделать больше: отшлепать или зацеловать.

Но черт возьми… Как она умудряется одновременно бесить и сводить с ума?

— Ну вот! Двадцать пять переселенцев наконец обрели дом! — В кухню вплывает — или лучше сказать, вкатывается? — Станиславская.

— А мамочку мы так и не нашли. А вдруг она там где-то замерзает? — Люба делает грустные глаза, и я уже заранее знаю, о чем она будет просить.

— Спокойно, Люб, забилась скорее всего в какую-нибудь дыру и снесла еще десяток таких же… — кивком головы указываю на инкубатор, оккупировавший широкий подоконник.

— Найдем, суп сварим, — согласно гудит Леонид, показывая зачатки юмора.

— Ой, а это что такое? Блины!? — Лика радостно хлопает в ладоши и усаживается за стол.