Книга Я тебя не хочу, страница 77 – Елена Тодорова

Со вздохом замираю у могучего, но, увы, расколотого на две части, дуба. Ума не приложу, что меня в этом гнетущем зрелище так сильно задевает. Смотрю на дерево, и сердце болит. Не двигаюсь, пока не осознаю, что по щекам катятся слезы.

Зажимая рот ладонью, всхлипываю и отворачиваюсь.

В груди начинается бой. А в голове внезапно становится очень шумно. Такое ощущение, что последних у меня две.

Снимаю кеды, связываю их шнурками между собой, закидываю себе на плечо и быстро взбираюсь на разлогую грушу. Достигнув примерно середины дерева, вешаю обувь на подсохший сук. Сама поднимаюсь еще на уровень выше. Опускаясь задницей на толстую ветку, свешиваю ноги вниз. Прижимаюсь к стволу, как к родной матери, и позволяю себе поплакать.

«Это все из-за дерева… Все из-за дерева…» — убеждаю себя.

Рыдаю навзрыд. От души. Выворачиваюсь наизнанку.

Притихаю, лишь когда замечаю идущего по саду мужчину. Протираю глаза, чтобы разглядеть, с кем делю пространство. А через мгновение… Признав отца Люцифера — настоящего хозяина усадьбы — чуть с дерева не сваливаюсь.

Вцепляюсь в ствол обеими руками. Почти не дышу. Но… Надо ж такому случиться! Именно в тот момент, когда Фильфиневич-старший проходит под грушей, одному из плодовне терпится упасть! И прилетает он, по закону подлости, точно ему в голову. Издав какой-то забавный сдавленный возглас, Эдуард Дмитриевич вскидывает взгляд вверх и, конечно же, натыкается на мои босые ступни.

— Это не я! — первое, что я додумываюсь выпалить. — Честное слово! Клянусь! Она сама упала!

Мужчина, к моему огромному удивлению, смеется. Искренне и добродушно. Я тотчас ощущаю идущее от него тепло.

— Спустись-ка, девочка, — приказывает хозяин.

И я не смею ослушаться.

Преодолеваю несколько веток и спрыгиваю.

— Как тебя зовут?

Прежде я никогда не видела главного Фильфиневича настолько близко. Естественно, меня разбирает волнение.

Дышу с трудом. Не знаю, как умудряюсь выдохнуть:

— Амелия, господин.

— А на территории усадьбы ты что делаешь?

— Я? — теряюсь. — Я здесь работаю, — шепчу, пряча руки за спину. — Но я… Пожалуйста, не подумайте ничего плохого! Я ничего не воровала! Просто гуляла! Ох… Ладно… Я съела несколько слив и…

— Помолчи.

Понять, приказ это или просьба — не пытаюсь. Голос Эдуарда Дмитриевича звучит без нажима, мягко и приглушенно. Но опять-таки… Не выполнить его требование не представляется возможным.

Мужчина идет к расколотому дубу, и я на автомате шагаю за ним.

Останавливаемся перед поверженным гигантом.

Хозяин молчит, и я, прикусив язык, сохраняю эту тишину. Хотя слов на языке много, как никогда.

— Это дерево посадил мой прапрапрапрадед, — проговаривает Фильфиневич-старший, глядя на дуб с едва уловимой грустью. — Сегодня ночью в него попала молния.

По задней части моей шеи, от линии роста волос, сбегает дрожь. Целое полчище мурашек.

— Мне жаль, — все, что я могу прошептать. — А… Простите, а как вашего пращура звали?

Хозяин, не отрывая взгляда от дерева, усмехается.

— Эдуард Дмитриевич Фильфиневич, — сообщает тем же тихим и размеренным тоном. — Мой полный тезка. Великий предок не только нашей семьи, но и всей Одессы. Основатель этой усадьбы и фамильной мануфактуры. Родоначальник в самом объемном смысле этого слова. Легенда, приложившая силы и финансы к благоустройству города.