Книга Сдавайся снова, Александрова!, страница 41 – Лина Коваль

О том, что у Ольги Александровны сегодня рандеву я узнал два часа назад. Какая-то знакомая Алены оказалась на выставке и тут же ей сообщила. Потом Ленька позвонил, «Октавию» во дворе заприметил.

— А ты значит бывший муж? - спрашивает рохля, выпрямляя плечи.

— Почему бывший? - нагловато и недоуменно интересуюсь.

— Кхм-кхм-кмх, - он давится дарами богов.

Только продукты на него переводить, блядь.

— Шучу!

Если его здесь хватит инфаркт, Оля ведь будет из чувства вины этого киселя дохаживать.

А нам это надо? На хрен не надо.

Уминая третий кусок, словно бродячий пес, поглядываю на деревянный круг для пиццы. Там болтается последний. Как неприкаянный. Валерон мерно работает вилкой, ножом и зубной керамикой, и тоже поглядывает. На кусок-то.

Хочется сказать, чтобы варежку в этих стенах ни на что не разевал. Тут у нас полный порядок. Нам ни чужие виниры и ни причиндалы его седые никуда, слава богу, не уперлись.

У нас свои есть. Очень даже рабочие и пока еще не седые. Ни «тотал блэк», конечно, но… в общем, пусть валит отсюда.

Подобру-поздорову.

— Ну… «Кто понял жизнь, тот не жует», как говаривали у нас в морской пехоте, - поднимаюсь и внаглую забираю последний кусок с ровно-поджаренными грибами сверху, отдыхающими в ванне из сыра.

— Пицца уже закончилась? - возвращается Оля. - Валера, ты наелся? Может быть, еще? - старается быть сильно вежливой.

Я с облегчением выдыхаю.

Тех, кого Оля любит, она обычно хуесосит. Валерон - сто процентов чужой. Она с ним общается, как из своей администрации: с видимым сочувствием и снисхождением.

— Можно, Оленька. Очень вкусно, сил нет.

Давай не крякни нам тут, говорю.

— Я особо и не попробовал…

Поной еще.

Хмуро на него смотрю.

— Я тоже еще хочу, - сообщаю для проформы и отдаю тарелку. Справедливости ради - из восьми кусков шесть и так были мои, но надо так надо. Уж лучше к радикулиту панкреатит добавится, чем я Валерону уступлю. - Было бы неплохо!

На меня Чума никак не реагирует.

А нет….

Бросает строгий, даже уничижающий взгляд в стиле «чай дохлебывай и уебывай». Улыбаюсь широко. Вот это любовь! Это я понимаю! Ноль сочувствия, ни капли снисхождения к моей персоне.

Чума мягко смотрит на прединфарктника и прячет постройневшую талию за фартуком. Открывает холодильник.

— Сейчас приготовлю. Валера, может, хочешь немного вина?

Теперь я смотрю на нее сердито.

Вино? Он же за рулем.

Она его на ночь собралась оставить? Здесь?

Кровать еще после нас не остыла, как так можно?

— Откажусь, - Валерон спасает ситуацию.

— А что так? Закодирован? - интересуюсь как бы между прочим.

— Ну что вы… Проблем с алкоголем у меня никогда не было! Я ведь в вузе преподаю, человек уважаемый. Хочу составить Оле компанию. Она алкоголь не приветствует, я поддержу.

— Оля… не приветствует? - едва скрываю усмешку.

Упокой душу той настойке из облепихи, что эта непьющая прикончила за этим самым столом всего три недели назад вместе со мной.

— Александров, - шипит сквозь зубы. - Внуков проверь.

— Конечно-конечно, - удаляюсь. - Не буду вам мешать.

Покидаю парочку где-то на полчаса, чтобы остыть и привести свои мысли в порядок, а чуть позже возвращаюсь и на автомате запихиваю в себя пиццу. Оля пялится на меня так, будто насквозь видит отсутствие аппетита, но предусмотрительно молчит.