Книга Чашечка кофе, или Я твой десерт, страница 99 – Екатерина Мордвинцева

Снежана села на кровати, прижала руки к животу. Сердце колотилось где-то в горле, и она не могла дышать. Пятая неделя. Если считать от того дня, когда она была с Денисом впервые — после того, как ушла от Сергея, после того, как он обрабатывал её раны, после того, как они целовались на кухне — это было три недели назад. Три. Не пять. А если считать от того вечера, когда они наконец стали по-настоящему близки — после встречи с Сергеем в кафе, после игры в правду, после того, как она сказала «я хочу тебя» — это было четыре недели. Четыре. Не пять.

Пять недель — это середина февраля. Когда она была в Лиссабоне. Когда она звонила Сергею и слышала в трубке женский смех. Когда она думала, что всё кончено. Когда она была одна.

Но был ещё один день. День перед отъездом. Последняя ночь с Сергеем. Та самая, когда она пыталась оживить их отношения. Когда приготовила ужин, зажгла свечи, ждала его. Когда он пришёл поздно, усталый, равнодушный. Когда они занимались любовью, и она чувствовала себя использованной.

Снежана закрыла глаза, и перед ней всплыла та ночь. Его руки, которые касались её без желания. Его губы, которые целовали её без страсти. Его тело, которое двигалось в такт, но не дарило тепла. Она лежала с закрытыми глазами, считала его толчки, и в голове было пусто. А потом он кончил, откатился на свою половину кровати и заснул. А она лежала и смотрела в потолок, и слёзы текли по щекам.

Если ребёнок от него... если это не Дениса ребёнок... если она носит под сердцем плод той ночи, когда её использовали, как вещь...

Она встала, прошла на кухню, налила воды. Руки её дрожали, и она расплескала половину, прежде чем смогла сделать глоток. В голове было пусто и шумно одновременно, как в тот день, когда она смотрела на две полоски на тесте. Только тогда это была радость. А теперь — ужас. Тихий, ледяной ужас, который сковывал всё тело, не давая дышать.

Она не знала, сколько просидела на кухне. Может быть, час. Может быть, несколько часов. Но когда она вернулась в спальню, Денис спал, и его лицо во сне было спокойным, беззащитным. Она легла рядом, но не прижалась к нему, как делала всегда. Легла на свой край кровати, отвернулась к стене, и слёзы текли по щекам, тихие, бесконечные.

Что она скажет ему? Что она сделает, если ребёнок не от него? Как она посмотрит в его глаза, когда он будет строить планы на будущее, которого, возможно, не будет? Как она скажет ему, что их счастье — это ошибка? Что их ребёнок — возможно, не их?

Она не знала. Она знала только одно: она не может ему сказать. Не сейчас. Может быть, никогда. Потому что если она скажет, всё рухнет. Его доверие, их любовь, их семья, которую они только начали строить. Она не вынесет боли в его глазах. Не вынесет разочарования. Не вынесет мысли, что она снова всё разрушила.

Она будет молчать. Она сделает тест на отцовство, как только это станет возможно. Она узнает правду. И тогда... тогда она что-нибудь придумает. А пока — пока она будет молчать. Будет улыбаться, строить планы, готовиться к рождению ребёнка. Будет делать вид, что ничего не случилось. Что она не считает недели, не перебирает в памяти дни, не умножает цифры, которые не сходятся.

Денис заметил не сразу. Первые дни он списывал её замкнутость на усталость, на гормоны, на то, что беременность — это тяжело. Она мало ела, часто сидела на кухне одна, смотрела в одну точку. Он подходил, обнимал, спрашивал, что случилось. Она улыбалась, говорила, что всё хорошо, и он верил. Потому что хотел верить.