Книга Кофе со вкусом карамели, страница 39 – Виктория Рогозина

— Спасибо… Димка…

Он только усмехнулся, пожав плечами:

— Сегодня всё для тебя.

Ирина подняла на него взгляд — долгий, задумчивый — и, впервые за всё время прогулки, её пальцы сжали его ладонь чуть крепче.

Ирина, крепко прижимая к себе плюшевого медведя, сидела в углу кабинки, словно ища в игрушке защиту от невидимых бурь внутри себя. Ветер трепал пряди её волос, и осеннее солнце рассыпало сквозь стекло бледные пятна света на её худенькие плечи.

Дима сидел напротив, расстегнув куртку, чуть привалившись к стенке кабинки. Его взгляд ни на мгновение не отрывался от девушки. Он видел, как будто сквозь тонкое стекло, — всю её внутреннюю борьбу, странное беспокойство, усталость, спрятанную под маской лёгкой улыбки. Ирина казалась ему ранимой, настоящей, живой, без той привычной бравады и колкостей.

Ира вдруг заметила, как он смотрит на неё, и удивлённо подняла брови. Дима опередил её вопросы, заговорив первым, негромко:

— Не понимаю, что у тебя случилось, — голос его был ровным, но в нем слышалась тихая забота.

Ирина отвела взгляд, словно взвешивая на внутренней чаше весов — говорить или снова спрятаться в молчании. Пальцы машинально теребили ухо плюшевого мишки. Наконец, она тяжело вздохнула и, не глядя на него, сказала:

— Прости… что поссорила твоих родителей. Я… — её голос дрогнул, но Ира собралась и продолжила. — Я не снимаю с себя ответственности, но всё-таки… я тогда действовала не по собственной воле.

Дима усмехнулся, чуть покачав головой:

— Неужели кто-то может заставить тебя сделать что-то против твоего желания? — спросил он с той полуулыбкой, в которой смешались лёгкая ирония и искренняя вера в её силу.

Ирина глухо рассмеялась, коротко, без радости. Потом подняла глаза — серые, глубокие, в которых отражалась вся её усталость:

— Некоторые обстоятельства сильнее меня.

Кабинка мягко качнулась на ветру. За её стеклянными стенками открывался весь город — маленькие дома, спешащие люди, блестящие крыши. Но в эту минуту Дима смотрел только на неё.

Он хотел что-то сказать — что именно, сам не знал. Хотел как-то стереть ту боль, что хранилась в ней. Вместо слов он просто медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей — тёплой, надёжной, словно обещающей: «Я здесь. Я рядом».

Ирина вздрогнула от этого касания, но не отняла руки. Только тихо прошептала, не для него — для себя:

— Мне так страшно доверять…

Некоторое время в кабинке стояла тишина. Только скрип металлических тросов, да редкие порывы ветра за стенами сопровождали их молчание. Колесо обозрения медленно вращалось, поднимая их всё выше.

Дима тяжело вздохнул, словно собираясь с мыслями, и, опустив взгляд на их переплетённые пальцы, негромко заговорил:

— Знаешь… в прошлом ты дала мне стимул для развития. — Его голос был спокойным, без упрёков и обид, только где-то на дне звучала тихая, выстраданная грусть. — Когда всё случилось… моя душа болела. — Он коротко усмехнулся, будто издеваясь над самим собой. — Было чувство, что меня разбили на тысячи маленьких осколков.

Он помолчал, вспоминая ту невыносимую боль, как не мог дышать ночами, как прятал слёзы от отца. Ира молчала, сжав мишку ещё крепче.

— А потом ещё и развод родителей, — Дима усмехнулся снова, коротко, безрадостно. — Я замкнулся. Программирование стало единственным, что приносило хоть какой-то смысл. Вся энергия, которая могла бы уйти в ярость, обиду… ушла туда.