Книга Лилии для Эмилии, страница 43 – Екатерина Мордвинцева

Коробка была пыльной. Я сняла её, поставила на кровать и долго сидела рядом, не решаясь открыть. Что я там найду? Те воспоминания, которые хотела похоронить? Ту девочку, которой была? Или, может быть, ответ на вопрос, который мучил меня последние дни?

Я открыла крышку.

Сверху лежала школьная форма — белый фартук, который я носила на последний звонок. Я помнила этот день: солнце, запах сирени, слёзы мамы. И его слова: «Ну что, Соболева, отмучилась?». Я отложила фартук в сторону.

Дальше были тетради — аккуратные, с идеальным почерком, каким я гордилась в школе. Я перелистала несколько, но не нашла ничего, что могло бы привлечь внимание. Потом дневник.

Я взяла его в руки. Обложка была потрёпанной, углы замятью — дневник много раз падал, летал по классу, возвращался ко мне в изодранном состоянии. Я открыла его на первой странице и начала листать.

Оценки, замечания, подписи учителей. Всё как обычно. Но потом, на странице за апрель, я заметила что-то, чего раньше не видела. Или видела, но не придала значения. На полях, рядом с тройкой по физике, было написано карандашом: «Соболева, ты когда-нибудь улыбаешься?».

Я замерла. Почерк был не моим. Мужским, угловатым, с наклоном вправо. Я перевернула страницу. Ещё одна запись: «Сегодня она была в синем платье. Это её цвет». Дальше: «Я идиот. Она снова плакала из-за меня».

Я смотрела на эти строчки, и дыхание перехватывало. Это был его почерк. Я узнала бы его из тысячи — те же буквы, что и на карточках с приглашениями. Но здесь они были не каллиграфическими, а мальчишескими, угловатыми, неуверенными. Он писал это в моём дневнике. Когда? Зачем? Я не помнила, чтобы видела эти записи раньше. Наверное, они были слишком мелкими, написанными карандашом, и я просто не замечала.

Я начала листать дальше, и с каждой страницей находила всё больше. «Она рисует. Я бы хотел научиться рисовать, чтобы нарисовать её». «Сегодня она говорила о лимонных пирожных. Надо научиться их печь». «Я сделал ей больно. Опять. Почему я не могу быть нормальным?».

Я отложила дневник, чувствуя, как дрожат руки. В груди теснилось что-то огромное, что не укладывалось в привычные рамки. Я всю жизнь считала его своим врагом. А он писал в моём дневнике признания, которые никто не должен был увидеть.

Я полезла в коробку дальше. Там были старые фотографии — школьные, с уроков, с праздников, с выпускного. Я достала их, разложила на кровати и начала рассматривать.

Вот я в пятом классе, с двумя косичками и в очках, стою у доски и что-то рассказываю. А на заднем плане — он. Смотрит не на доску, а на меня. Взгляд тяжёлый, пристальный, но не злой. Я раньше не замечала этого взгляда. Или замечала, но истолковывала по-своему.

Вот фото с новогоднего утренника. Я в костюме снежинки, стою в окружении одноклассниц. А он — в стороне, в дурацком колпаке, но смотрит снова на меня. Не на девчонок, которые были красивее и популярнее, а на меня.

Вот девятый класс, поход в музей. Я сижу на скамейке с альбомом, делаю наброски. А он стоит за моей спиной и смотрит через плечо. На фото видно, как он тянется, чтобы увидеть, что я рисую. И на его лице — не насмешка, а любопытство. Живое, искреннее любопытство.

Я перебирала фотографии, и с каждой новой передо мной открывалась другая картина. Не враг, который ищет способ сделать больно. А мальчишка, который не знает, как приблизиться. Который тянется, но вместо слов у него только грубость. Который пишет признания на полях моего дневника, потому что боится сказать вслух.