Книга Лилии для Эмилии, страница 40 – Екатерина Мордвинцева

Мы дошли до скамейки, стоящей под старым тополем, и я села, чувствуя, что ноги устали. Он сел рядом, оставив между нами небольшое расстояние. Я заметила это — он не пытался приближаться, не нарушал моих границ. Был бережным. Внимательным.

— Расскажи о Франции, — попросила я, чтобы отвлечься от мыслей. — Что тебе больше всего запомнилось?

Он улыбнулся, и лицо его расслабилось.

— Рынки, — сказал он. — Французские рынки — это нечто. Там пахнет тысячей запахов: сырами, хлебом, лавандой, морепродуктами. Продавцы кричат, торгуются, угощают. Я мог бродить по ним часами, пробовать, спрашивать, учиться. Моя стажировка началась именно с рынка — шеф-повар отправил меня туда и сказал: «Найди лучшие продукты и принеси их мне. Не те, что красивые, а те, что настоящие». Я не понял тогда, что он имел в виду. А потом понял: настоящий продукт — это тот, который пахнет, который хочется попробовать, который рассказывает историю.

Он говорил, и я слушала, заворожённая. В его рассказах не было пафоса, только любовь к делу, которая передавалась и мне. Я вдруг поняла, что задира из школы, который прятал мои рисунки, исчез. На его месте был другой человек — увлечённый, страстный, немного неловкий в проявлении чувств, но искренний.

— А ещё во Франции я научился печь эти дурацкие лимонные пирожные, — он усмехнулся. — Моя наставница, мадам Бернар, сказала, что у меня нет терпения. Я хотел сделать всё быстро, а во французской выпечке быстрота — враг. Пришлось учиться ждать. Тесто должно выстояться, масло — охладиться, коржи — пропечься. Ничего не ускорить. И когда я наконец понял это, у меня получилось.

— И ты сказал, что с двухсотого раза?

— Сто тридцать седьмого, если быть точным, — он улыбнулся. — Но двести звучит романтичнее.

Я засмеялась, и он посмотрел на меня с таким выражением, будто этот смех был для него наградой.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, — я много раз представлял себе этот разговор. Как мы гуляем, как ты смеёшься. В моих фантазиях это было миллион раз. Но сейчас — лучше.

— Почему?

— Потому что это правда, — он пожал плечами. — В фантазиях всё идеально. А здесь ты сидишь на скамейке, и у тебя волосы растрепались от ветра, и нос замёрз, и ты трёшь руки, потому что забыла перчатки. И это… настоящее.

Я посмотрела на свои руки — действительно, замёрзли. Я машинально потёрла их, и вдруг Алексей протянул свою руку.

— Можно? — спросил он.

Я замешкалась, но кивнула. Он взял мои руки в свои — они были тёплыми и большими, с шершавыми ладонями человека, который много работает руками. Он начал растирать мои пальцы, осторожно, нежно, будто боялся сделать больно.

— У тебя руки повара, — сказала я, чтобы нарушить тишину. — Шершавые.

— И много шрамов, — он усмехнулся. — Первое время я постоянно резался и обжигался. Теперь реже, но бывает.

Я смотрела на его руки, которые держали мои, и чувствовала, как тепло разливается по телу. Не только от его ладоней — от чего-то большего. От того, что этот человек, который когда-то делал мне больно, теперь так бережно согревает мои руки.

— Спасибо, — сказала я, когда он отпустил их.

— Не за что, — он улыбнулся. — Это самое малое, что я могу сделать.

Мы ещё долго сидели на скамейке, глядя на реку, на чаек, на проходящие мимо кораблики. Говорили о разном — о музыке (он тоже любит джаз, но предпочитает более современные интерпретации), о книгах (он перечитывает «Мастера и Маргариту» каждую весну), о путешествиях (он мечтает съездить в Японию, чтобы попробовать настоящий рамен). Я слушала и удивлялась, как много у нас общего. Как легко с ним говорить. Как этот день, начавшийся обычным рабочим утром, превратился в нечто большее.