Книга Мимозы для Розы, страница 40 – Екатерина Мордвинцева

— Потому что ты была женой его брата, — сказала Анна Петровна. — Потому что он считал, что не имеет права. Потому что он думал, что если скажет, то сделает тебе больно. Что ты отвернешься от него, от нас всех. Что ты решишь, что он такой же, как Игорь. Он боялся, Роза. Он всегда боялся.

— Чего?

— Что ты не примешь его. Что ты посмотришь на него и увидишь Игоря. Что ты оттолкнешь. Он предпочел молчать, но быть рядом, чем сказать и потерять тебя навсегда.

Я открыла глаза. Море было серым, спокойным. Чайки сидели на сваях. Ветер почти стих. Мир был таким же, как всегда. Но я чувствовала себя так, будто только что узнала, что все эти годы жила в доме с зеркальными стенами, не подозревая, что за ними кто-то есть.

— Роза, — голос Анны Петровны стал тише, мягче. — Я прошу тебя об одной вещи. Прости его. Не Игоря. Прости Лешу. Он так виноват, что не сказал раньше. Он мучается этим каждый день. Он говорит, что если бы сказал, может быть, ты ушла бы раньше, может быть, не так сильно бы пострадала. Он чувствует себя виноватым в том, что не спас тебя.

— Это не его вина, — сказала я. — Это не он изменил.

— Он знает. Но он винит себя за то, что молчал. За то, что не пришел. За то, что смотрел, как ты увядаешь, и ничего не делал. Он считает себя трусом.

— Он не трус, — сказала я. — Он… — Я запнулась. Что он? Я не знала. Я не знала его. Я узнала его только сегодня. Вернее, я начала узнавать. И то, что я узнавала, пугало меня не меньше, чем радовало.

— Он хороший, Роза, — сказала Анна Петровна. — Он всегда был хорошим. Просто тихим. Слишком тихим. Но он любит тебя. По-настоящему. Не как Игорь — как вещь, как игрушку. А как… как свет. Как жизнь. Он говорил мне: «Мама, когда она вошла в дом, я понял, что такое счастье. Я просто стоял и смотрел на нее, и мне ничего не было нужно. Только чтобы она была».

Я закрыла лицо руками. Слезы текли между пальцами.

— Я не знаю, что делать, — прошептала я. — Я не готова. Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Всего. Его. Себя. Того, что если откроюсь, то снова сделают больно. Что я не выдержу еще раз.

— Роза, посмотри на меня, — голос Анны Петровны стал твердым, как в те времена, когда она защищала меня от Игоря. — Это не Игорь. Это мой младший сын. Он не умеет врать. Он не умеет изменять. Он не умеет делать больно. Он умеет только ждать и любить. Он ждал тебя три года. Он искал тебя год. Он будет ждать, сколько понадобится. Но не заставляй его ждать слишком долго. Он тоже человек. Он тоже может сломаться.

Я молчала. Что я могла сказать? Что я не просила его ждать? Что я не просила его любить? Что я не просила его искать меня? Это было бы правдой. Но это было бы жестоко. А я не хотела быть жестокой. Не с ним.

— Я подумаю, — сказала я. — Я… мне нужно время.

— Конечно, — сказала Анна Петровна. — Бери сколько нужно. Я просто хотела, чтобы ты знала. Чтобы ты не судила его слишком строго. Он не заслужил.

— Я не сужу.

— Знаю. Ты добрая. Ты всегда была доброй. Это Игорь не умел ценить. А Леша… Леша будет ценить каждую секунду.

Мы попрощались. Я обещала звонить, не пропадать, дать знать, если что-то понадобится. Анна Петровна плакала, я плакала, и в этих слезах было что-то очищающее, как будто я наконец отпускала что-то, что держала в себе слишком долго.