Книга Ромашки для Наташки, страница 76 – Екатерина Мордвинцева

— Это не инфаркт, — сказал дежурный врач. — Скорее всего, спазм сосудов на фоне стресса. Но мы оставим его под наблюдением. Нужно сделать эхокардиографию утром.

— Спасибо, — сказала я.

Я повернулась к Михаилу. Он лежал, смотрел в потолок, и лицо его было бледным, но уже не таким испуганным.

— Слышал? — спросила я. — Это не инфаркт.

— Слышал, — он повернул голову, посмотрел на меня. — Но я все равно испугался. Я думал… я думал, что это конец.

— Это не конец, — я взяла его за руку. — Это предупреждение. Твое сердце говорит тебе: остановись.

— Я знаю, — он закрыл глаза. — Я знаю, Натали. Я все знаю. Но я не умею иначе.

— Научишься, — сказала я, повторяя его же слова. — Я помогу.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Теперь ты говоришь моими словами.

— Я учусь. У тебя.

Мы замолчали. Я сидела рядом, держала его за руку, и чувствовала, как его пульс постепенно выравнивается, становится ровнее, спокойнее. Мониторы пищали мерно, ритмично, и этот звук, который обычно напрягал меня в реанимации, сейчас успокаивал. Он жив. Его сердце бьется. Все будет хорошо.

— Натали, — сказал он, открывая глаза. — Переведи меня в обычную палату. Не хочу лежать здесь.

— Здесь тебя оставят под наблюдением, — сказала я. — Нужно убедиться, что все в порядке.

— Я знаю. Но я не хочу лежать здесь. Я хочу… — он помолчал. — Я хочу быть в той палате. Где мы познакомились. Пятая. Она свободна?

Я посмотрела на него. Пятая палата. Та самая, где он лежал, когда я впервые зашла к нему. Где он подарил мне ромашки. Где мы говорили о жизни и смерти, о ромашках и полях. Где все началось.

— Я узнаю, — сказала я.

Я вышла в коридор, нашла дежурную медсестру. Пятая палата была свободна — пациент выписался накануне. Я попросила перевести Михаила туда. Медсестра посмотрела на меня с пониманием — она знала, кто он для меня, как знали уже все в отделении.

— Хорошо, Наталья Сергеевна, — сказала она. — Сделаем.

Через полчаса Михаила перевели в пятую палату. Я вошла следом и остановилась на пороге.

Палата выглядела так же, как в первый раз. Те же стены, то же окно, та же кровать. Только теперь на тумбочке не было блокнота с рисунками, а на подоконнике — ромашек. Но воздух, казалось, был тем же — наполненным ожиданием, надеждой, чем-то, что я не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой.

— Помнишь? — спросил Михаил, когда я села на стул у кровати.

— Помню, — сказала я. — Ты лежал здесь, смотрел в окно и рисовал.

— Я рисовал тебя, — он улыбнулся. — Еще тогда. Я не говорил тебе, но я нарисовал твой портрет на третий день. Спрятал под подушку, чтобы никто не видел.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Я нашла его, когда ты вышел на процедуры. Ты рисовал меня.

— И ты не сказала?

— Не сказала. Я спрятала его обратно. И подумала, что ты — странный. Что пациенты не рисуют своих врачей.

— А я подумал, что ты — самая красивая женщина, которую я видел, — он взял мою руку. — И что я хочу жить. Ради того, чтобы видеть тебя каждый день.

— Живи, — я сжала его пальцы. — Пожалуйста, живи. Я не хочу тебя терять.

— Не потеряешь, — он прижал мою руку к своей груди. — Чувствуешь? Бьется. Я здесь. Я жив.

Я чувствовала. Его сердце билось ровно, сильно, уверенно. Не так, как в тот первый раз, когда я слушала его в этой же палате и считала удары, боясь пропустить что-то важное. Сейчас я слушала его не как врач. Я слушала как женщина, которая боится потерять.